воскресенье, 4 марта 2012 г.

Андрей Степаненко

роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- За предательское убийство товарища по отряду…
Симон бросил в сторону возбужденной толпы короткий взгляд и заспешил мимо. Он знал, что вот-вот произойдет, и втягиваться в это кошмарное публичное развлечение – даже мыслями – не хотел.
- … приговаривается к рассечению.
Толпа взволнованно загудела. Такое зрелище выпадало нечасто.
- Братцы… нет! Не надо! Я не убивал!
Симон стиснул зубы. Приговоренного солдата вели навстречу ему, и он просто не мог не видеть, как извивается, приседает и позорно упирается голыми пятками в раскаленный песок повисший на руках потного конвоя преступник.
- Братцы! Я невиновен!
А потом солдат увидел эту квадратную площадку с полным негашеной извести глиняным баком посредине, и ноги отказали.
- Господи… только не это…
Симон глянул на солнце; до начала четвертого Ойкуменического Кархедонского* Собора оставалось от силы полчаса, и он едва успевал.

*Ойкуменический – вселенский, от греч. Ойкумена. Кархедон, Каркедон – Византийская провинция Карфаген, ныне Тунис.

- Я не делал этого… - всхлипнул за спиной преступник, - я не хочу. Вы не можете. Я не исповедался!
«Не исповедался?»
Симон машинально обернулся, но тут же понял, что его это ни в малой степени не касается, - у любого судьи всегда есть свой, специально приданный для таких случаев священник. А солдата уже растягивали за руки и ноги – в двух шагах от кошмарного глиняного бака.
- На две ладони повыше поднимите, - сухо распорядился палач, и конвойные тут же приподняли бывшего боевого товарища над землей – в точности на две ладони.
«А как же исповедь?!»
Палач дважды крутанул над головой тяжелым двуручным мечом эфиопской работы…
- Стойте! – заорал Симон.
Свистнуло, и толпа охнула и отшатнулась, а конвойные тут же подхватили казненного под руки и поставили в бак.
По спине Симона прошел озноб, и он, яростно расшвыривая попадающихся на пути зевак, рванулся к месту казни.
- Живет… смотрите! Он живет… - восторженно загудела толпа.
Казненный торчал из бака по грудь, его вцепившиеся в глиняные края пальцы пожелтели, голова тряслась, а глаза бессмысленно обшаривали залитую солнцем площадку… пока не уперлись во вторую половину тела – от пупка и ниже. Она лежала там же, где упала, в двух шагах от бака, и тоже подрагивала.
- Ух, ты! – взорвалась толпа десятками голосов. – Он увидел! А долго еще он будет жить?!
Симон прорвался на площадку и окинул казненного оценивающим взглядом. Негашеная известь намертво заклеивала сосуды, не позволяя истечь кровью. А поскольку солдат был довольно крепок телом, он вполне мог протянуть до четверти часа.
- Четверть часа проживет, - известил палач, - можете спрашивать его, о чем хотите.
«Успеет!» - решил Симон.
- Что ты чувствуешь? – выскочил из толпы мелкий шустрый старичок, но Симон ухватил его за плечо, отбросил назад и, стараясь поймать взгляд умирающего, присел напротив.
- М-мне… больно… - выдохнул солдат.
- Я могу тебя исповедать, - внятно проговорил Симон, - ты еще успеешь.
- Как именно больно? – возбужденно придвинулась к баку толпа, - на что это похоже?
Симон схватил солдата за перепачканные известью плечи и поймал-таки безостановочно бегающий взгляд.
- Ты хочешь облегчить душу?
***
Отсюда, из окон зала канцелярии было видно все: и как солдатика сунули в бак, и как монах-исповедник приник своей щекой к щеке преступника, - чтобы лучше слышать последнее покаяние.
Византийский император Ираклий удивленно хмыкнул и повернулся к Пирру.
- Смотри-ка, получилось.
- Еще бы, - самодовольно улыбнулся Патриарх. – Я в этом деле каждую мелочь продумал. Сам. Лично.
Ираклий кивнул и снова повернулся к окну.
- Думаешь, он обо всем покается? Все-таки, ветеран… и на допросе ни слова не выбили.
Стоящий за императорской спиной Патриарх язвительно хохотнул.
- Рассеченному пополам – не до секретов. Уж, поверь мне, Ираклий. Не пройдет и получаса, и ты будешь знать об этой монашке все. Кстати, а зачем она тебе?
Ираклий усмехнулся.
- Будешь принимать мое последнее покаяние, узнаешь.
Патриарх обиженно засопел, а Ираклий оперся рукой о расписанный охряными бутонами откос окна и прищурился.
- Кстати, а зачем ты исповедником амхарца* послал? Что нельзя было из наших надежного человека подыскать?

*Амхара (•am-ha'•re•) – одно из варварских племен Ойкумены.

- Какого амхарца? – не понял Патриарх, подошел ближе и выглянул из-за императорского плеча. – Что?!!
Характерный амхарский профиль приникшего к солдату исповедника был виден даже отсюда.
***
Симона принялись толкать и дергать почти сразу.
- Эй, монах! У него было время исповедаться до суда!
- Теперь наш черед!
Горожане прекрасно понимали, что чужак с грубым амхарским профилем отнимает у них самое драгоценное – время.
- Мы в своем праве!
Но Симон лишь упрямо отмахивался, а солдату становилось все хуже и хуже – на глазах.
- И еще… я отнял… свободу… у монашки, - с трудом удерживая голову вертикально, через раз выдыхал он.
- Эй, амхара! – зло толкнули Симона в спину. – Это я должен его исповедовать!
- Я понял, - внятно сказал Симон обоим – и солдату, и тому, что был за спиной. – Что еще?
- Да, уйди же, тебе сказали! – свирепо вцепились в его рясу сзади, и Симон двинул назад локтем и, судя по хрусту, попал в нос.
- Все… - выдавил солдат.
Симона снова толкнули, затем вцепились в капюшон, однако он так и продолжал, внятно, по слову проговаривать формулу отпущения и, лишь закончив, поднялся и развернулся к толпе лицом.
- Варвар? – отшатнулись передние, а зажимающий окровавленное лицо растопыренными пальцами монах изумленно моргнул.
- Он варвар… - залопотала толпа, - он варвар…
Теперь даже те, что стояли позади всех, могли разглядеть, что этот высокий, широкоплечий монах, вопреки церковному обычаю, брит наголо, а крупный череп его целиком покрыт черными и красными узорами – точь-в-точь, как у людоедов.
- С-святой отец… - болезненно скрипнуло сзади.
- Да, - мгновенно развернулся Симон.
Подбородок солдата трясся.
- Я… хочу… вернуть ей... свободу…
Симон насторожился. Он уже чуял подвох.
- П-помоги… н-написать…
Симон замер. Двадцать восемь лет он шел по жизни так осторожно, как мог, оказывал услуги исключительно за деньги и категорически уклонялся от какой-либо помощи ближнему, – исповедь не в счет.
- П-прошу…
«Напишу и отдам судейским», - решил Симон и сорвал заплечный мешок, - времени у солдата оставалось в обрез.
Толпа недовольно заворчала, но Симон уже строчил на желтой папирусной четвертушке стандартную формулу вольной грамоты.
- Имя?
- Еле-на… - с неожиданной нежностью произнес умирающий.
Симон поджал губы. Это имя и для него значило много. Очень много.
***
Ираклий повернулся к Патриарху, и тот невольно подался назад: в таком состоянии императора боялись все.
- И как я узнаю, что он сказал?
Пирр не без труда выдержал многообещающий императорский взгляд.
- Я все сделаю, Ираклий. Я обещаю…
- Это – ам-ха-рец, - по слогам процедил император, – варвар. Еретик из еретиков! Ты для него – никто!
Патриарх густо покраснел и насупился.
- Он все мне расскажет, - не разжимая губ, процедил он. – Если хочешь, прямо при тебе.
Ираклий на секунду ушел в себя, кинул взгляд на потолок, словно прикидывая, появятся ли там брызги крови после этого, Бог весть, какого по счету дознания, и досадливо цокнул языком.
- Тогда не мешкай…
***
Чтобы подписать вольную, Симону пришлось обхватить солдата за плечи; лишь тогда умирающий сумел оторвать руку от глиняного края казнилища и кое-как поставить побежавшую через весь лист роспись.
- Господин судья! – внезапно загомонила толпа, - скажите монаху, чтобы не мешал!
Симон бросил взгляд в сторону. Судья со свитой из двух конвойных уже выбирался на площадку перед баком.
- Эй, монах!
Симон аккуратно потянул подписанный листок, дождался, когда солдат снова вцепится трясущейся рукой в край глиняной горловины, и лишь тогда поднял голову.
- Ты мешаешь людям, святой отец, - опасливо покосившись на татуированную голову, проронил судья, - а они, если ты не знаешь, имеют право на публичное поругание.
Пострадавший монах стоял рядом, но претензий не высказывал.
- Пусть приступают. Теперь можно, - кивнул Симон и протянул подписанную четвертушку судье, - это его последняя воля. Отправьте имперской почтой, прошу вас…
Судья, услышав этот спокойный, все понимающий тон из уст варвара, растерялся, принял четвертушку, а толпа счастливо загомонила и, стремясь использовать оставшееся время с толком, обступила солдата со всех сторон.
- Теперь, наверное, каешься?!
- Да… - выдохнул солдат.
- А уже поздно! – злорадно отреагировала толпа. – Ты умираешь!
- Как собака!
- Теперь будешь гореть в Тофете*!

*Tophet (Gehenna) – кладбище Карфагена, место предания трупов огню.

В солдата начали торопливо, наперегонки плевать, и Симон, утерев рукавом попавшие на лицо мелкие брызги, натянул капюшон и двинулся прочь. Он и так уже опаздывал.
***
Патриарх отдал распоряжение об аресте амхарца немедленно, однако Ираклий испытывал смутное беспокойство. Нет, умом он понимал, что раздавить можно кого угодно, вот только интуиция…
- Он все расскажет… - подал голос Патриарх, но император лишь отмахнулся.
Двадцать восемь лет он удерживал Византию в равновесии и в относительном послушании: греков, сирийцев, евреев, аравитян – всех. Да, бывали сложности: ни крупные землевладельцы, ни купцы останавливаться в своих притязаниях не умели, Церковь после объявления гениального Нестория* еретиком трещала по швам, а урожаи падали – год от года. И, тем не менее, предчувствия близкого конца не возникало. А потом случился этот мятеж.

*Несторий – константинопольский патриарх. Подчеркивал человеческую природу Христа, что устраняло корень теософских разногласий с евреями и мусульманами.

Три сотни ветеранов, которым чиновники империи лишь по нелепой случайности не учли какие-то льготы, вышли на Кархедон, а по пути, раззадоренные предстоящим крупным разговором с экзархом**, ну, и в надежде пополнить запасы вина, захватили маленький придорожный монастырь.

**Экзарх (греч. exarch) – наместник императора Византии кон. 6-7 вв.

Ираклий сокрушенно покачал головой. Такого он даже не ожидал. Монастырь, несмотря на карликовые размеры, был способен выдержать сколь угодно долгую осаду, и святых отцов просто застали врасплох. Сам этот штурм был столь же нелеп, сколь и поход и уж тем более повод, - изначальная проблема решалась одним грамотно составленным письмом в канцелярию экзарха. Но что случилось, то случилось, и уже через сутки экзарх Кархедона и отец императора – Ираклий Старый узнал, что единственная монашка, ради которой этот монастырь и содержался, исчезла.
Понятно, что он тут же выслал навстречу ветеранам втрое превышающий их число отряд, и мятежники, сообразив, что ввязались в какое-то нешуточное дело, просто разбежались по своим поместьям. Экзарх обыскал все, но Елена исчезла. Вот тогда внутри Ираклия и поселилось это ощущение катастрофы – впервые за двадцать восемь лет.
***
Едва Симон выбрался за пределы площади, как его окликнули.
- Эй, амхара!
Симон заинтересованно хмыкнул и приостановился. Он понимал, что позвали именно его, однако вот уже двадцать восемь лет никто не окликал Симона помимо его на той воли. Его просто не замечали.
- Ты глухой, что ли?
«И что я сделал не так?»
Перед глазами встала желтая папирусная четвертушка, и Симон яростно хлопнул себя по лбу. Он уже понял, что натворил.
«Вот, как я мог так сглупить?!»
К нему подошли двое здоровенных монахов, бесцеремонно взяли под руки, но Симон даже не сопротивлялся. Двадцать восемь лет он оказывал такие услуги исключительно за деньги, и это смывало с него все. Потому что когда люди квиты, они остаются свободными – уж, друг от друга точно.
- И что на меня нашло?
Наивный, он искренне полагал, что, отдав казенную бумагу в казенные руки, мгновенно восстановит паритет с миром и снова станет для Господа одним из многих. И не учел одного – силы предсмертной солдатской надежды. Покойнику было плевать на мир, ему было плевать на всех, кроме него, и теперь Симон стоял перед очами Всевышнего, словно голый человек на площади.
***
- Иди-иди, - послышалось за дверями, и тревожно косящийся на Ираклия Патриарх приосанился и принял свой обычный, важный и достаточно грозный вид. Двойные двери широко распахнулись, и конвойные ввели монаха, - как все они, внешне смиренного, в рясе и с накинутым на голову капюшоном.
Император и Патриарх переглянулись.
- Ну-ка, покажись, - бодро потребовал Пирр, - давай-давай, чадо, смелее… Твой святейший Патриарх тебя не укусит.
Монах послушно стянул капюшон с головы, и в канцелярии воцарилась тишина. Этого татуированного варвара при дворе знали все.
Патриарх глотнул.
- Симон?..
- Да, Пирр, это я, - склонил татуированный череп монах и повернулся к Ираклию. – Мир тебе, император. Как отец?
- Болеет… - растерянно проронил Ираклий; он ожидал увидеть, кого угодно, но только не Симона.
- Каким ветром тебя… - опомнился Патриарх. – Что ты потерял в Кархедоне?
Монах сдержанно улыбнулся.
- Мне заплатили. Я пришел.
Ираклий сдержанно улыбнулся, а крупное лицо Патриарха покрылось бисеринками пота. Он уже понял, что Симона пригласили на Церковный Собор – в качестве консультанта.
- И на чьей ты теперь стороне? – дернул кадыком Пирр.
- Ираклий первым деньги предложил, - глянул в сторону императора Симон, - значит, на вашей.
«Ну, вот и все… - подумал Ираклий, - мой выигрыш обернулся проигрышем…»
Он очень рассчитывал на помощь Симона в диспутах святых отцов. Но теперь выходило так, что столь ценного консультанта придется убить, впрочем, как и любого, кто – вольно или невольно – прикоснулся к истории с пропавшей монашкой. Но главное, Ираклий совершенно точно знал: Симон тайны исповеди не нарушит, - даже если его рассечь пополам.
- Рад, что ты успел, Симон, - кивнул Ираклий и тут же повернулся к Пирру, - ну, что, ваше святейшество, пожалуй, не стоит отрывать нашего делегата от его священной миссии.
- Верно, - заторопился Патриарх, - иди, чадо, иди.
Монах заглянул ему в глаза, потом перевел взгляд на Ираклия и с тем же сдержанным достоинством склонил голову. Развернулся, чтобы выйти…
- Симон! – хрипло окликнул его Патриарх.
- Да? – полуобернулся тот.
- Кифа уже здесь. Поторопись… и да поможет тебе Бог!
***
Храм Пресвятой Девы Кархедонской был переполнен. Депутаты из Египта, Италии, Греции и Византии сидели вкруг на прохладном каменном полу, обмахивались исписанными папирусными листами, перекидывались шутками и ждали одного – прибытия Патриарха. Все знали, что Пирр собирается удостоить Собор своим присутствием.
Кифа внимательно оглядел запарившихся делегатов и кивнул секретарю.
- Давай-ка, помаленьку начинать.
Секретарь замялся, но возразить не посмел.
- Ну, что, братья, пока Его Святейшество не подошел, может, подискутируем?
Делегаты разочарованно загудели. Только что сытно отобедавшие, более всего они жаждали покоя и неторопливой, дружеской беседы.
- Разумное предложение, - поддержал секретаря Кифа. – И, кстати, если кто не помнит, первым стоит вопрос о праве первой ночи.
Делегаты оживились. За последние двадцать восемь лет Церкви стали существенно богаче, и все чаще приобретали земли – вместе с крестьянами и, само собой, наследовали господское право предсвадебного «прокалывания» девственниц.
- А что тут обсуждать? – громоподобно гоготнул с места могучий епископ Этрурии Софроний, - сей труд никому еще не повредил. И девушки довольны…
Делегаты вразнобой рассмеялись.
- И скольких ты, Софроний, за прошлый год осчастливил?
- Пятьдесят?
- Сто?
Епископ удовлетворенно улыбнулся в бороду.
- Сто двадцать восемь, братия… сто двадцать восемь.
- В аду ведь гореть будешь… - тоненьким голосом произнес рядом сидящий кастрат, епископ Римский Северин.
- Для мужчины в этом греха нет, - покачал головой Софроний.
Кастраты, все, как один, зашумели.
- Как у тебя язык повернулся?
- Забыл, что Спаситель говорил?
И вот тут уже возмутилась противоположная сторона.
- Тебе, каплун, в морду заехать?
- Вы у нас допроситесь!
Кифа недовольно поморщился. В прошлый раз тот же вопрос* вызвал целое побоище, и, понятно, что кастратов побили.

*Церковная дефлорация практиковалась как минимум до XIII века (право на него отстаивали каноники Лионского Собора), а как максимум до XVII (инцидент в Монториоле). Отсюда распространенное французское выражение «conduire la fiancee au moutier» - отводить невесту в монастырь.

- Тише, братия, - поднял он руку, - постыдились бы…
Но братья настолько увлеклись, что не слушали даже друг друга.
- Тихо! – рявкнул он. – Всем молчать!
В храме мгновенно воцарилась тишина, и Кифа удовлетворенно хмыкнул под нос. Сила его духа росла день ото дня, и порой он мог удержать в повиновении до полутора-двух сотен человек сразу.
- Ева – сосуд греха, братья, - внушительно произнес Кифа, - именно женщина рождает нас в мир, во владение Князя тьмы.
Он внимательно оглядел храм. Братья сидели, раскрыв рты.
- Именно из-за участия женщины Спаситель получил при рождении вторую природу – грешную, человеческую! – возвысил голос Кифа. – И именно из-за этой природы он так мучительно страдал на кресте!
Оцепеневшие братья так и сидели, уставясь в никуда, и лишь Софроний все время ерзал и морщился, так, словно пытался избавиться от этого наваждения.
- Недаром Спаситель сказал, - поучительно погрозил пальцем Кифа, - если уд твой, этот змей мятежный восстал и соблазняет тебя, отрежь его…
Софроний тряхнул головой, резким движением вытащил из-под себя кипу желтых папирусных листов и принялся их судорожно листать, явно пытаясь выяснить, так ли говорил Спаситель.
- Кифа, Кифа… - послышалось от входа, - и это, по-твоему, честный диспут?
Кифа прикусил губу и медленно повернулся к вошедшему. Он подозревал, что Ираклий пригласит Симона, однако искренне рассчитывал, что вечно кочующий по всей Ойкумене татуированный варвар к началу Собора не поспеет.
- Давай обойдемся без этого,* Кифа, - с улыбкой предложил амхарец и оглушительно хлопнул в ладоши. – Всем смотреть на меня!

*Использование гипноза, в том числе и на публичных церковных диспутах было широко распространено и считалось доблестью, знаком высокой духовности.

Делегаты вздрогнули и дружно повернулись на голос.
- Я немного опоздал, - широко улыбнулся амхарец. – Не подскажете, о чем был диспут?
Делегаты растерянно зашушукались, и лишь Софроний озабоченно вертел стопку желтого папируса.
- Не могу найти! – громко, на весь храм пожаловался он. – Откуда он это взял?
***
Сложенную вдвое папирусную четвертушку вольной грамоты Ираклию принес начальник имперской почты. Император осторожно развернул документ и, не веря своему счастью, замер: здесь было указано все – и город, и квартал, и, конечно же, имя освобожденной рабыни.
- Кто, кроме тебя, держал это в руках? – улыбнулся он чиновнику.
- Судья, - мгновенно взмок тот, - а больше, кажется, никто.
«Значит, убрать придется троих, - отметил Ираклий, - этого… потом судью и… Симона».
Он вздохнул. Симон был ему нужен. Очень нужен.
«Хотя… откуда ему знать, что это за Елена?» - попытался уговорить себя император и бросил растерянный взгляд на Пирра.
- Все в порядке? – поинтересовался изнемогающий от любопытства Патриарх.
- Ты даже не представляешь, с каким огнем я сейчас играю, - покачал Ираклий головой.
Патриарх принужденно улыбнулся.
- Всегда так было. Вспомни, как мы с тобой Фоку свалили…
Ираклий улыбнулся. Когда он, тогда совсем еще мальчишка, лично отрезал тирану детородный уд, Фока заревел, как маленький ребенок, – не от боли, от обиды. А уж когда с него начали сдирать кожу…
- Разве ты не рисковал? – продолжил Патриарх.
Ираклий покачал головой. Если бы мятеж не удался, кожу бы сняли с него самого. Фока это дело ох, как любил.
- Однако все вышло, как нельзя лучше… - заглянул ему в глаза Патриарх.
Ираклий сдержанно кивнул. Все действительно удалось, - главным образом потому, что его отец, тоже Ираклий не побоялся объединиться с номадами*. Они как раз хлынули из глубинной Африки.

*Номад – кочевник, варвар.

- Но вы рискнули, - как услышал его мысли Пирр, - и варварская Нумидия стала принадлежать твоему отцу, а ты не только сам взлетел, но и всех армян поднял. Почитай, на самый верх.
Император недовольно крякнул. Все было так, но вечный оптимист Пирр уже не помнил, да, и не хотел помнить, чем рисковали здешние армяне, вверяя свои судьбы клану потомственных полководцев Ираклиев. А вот император это помнил… и забывать не собирался.
- У тебя и теперь все удалось, - кивнул на зажатый в руке листок Патриарх, - вижу. Осталось только устранить свидетелей… Симона – после Собора – могу и я…
Ираклий, призывая к молчанию, поднял руку и отвернулся к окну. Патриарх был прав, но убивать Симона ему не хотелось. И не только потому, что тот был ему еще нужен.
- Скажи мне, Пирр, - он отошел от окна, - Симон хоть раз хоть кому-нибудь проигрывал?
Патриарх уклончиво повел головой.
- Ну? – заглянул ему в глаза Ираклий. – Что же ты молчишь?
- Нет, - выдавил Пирр.
Ираклий кивнул.
- То-то и оно. Он отважен, умен, а главное, Бог, а может быть, и кто-то еще всегда на его стороне. Чем ты это объяснишь?
Патриарх высокомерно фыркнул.
- Бесы на его стороне, Ираклий, бесы… он же продажный, как Вавилонская шлюха! Только за деньги и делает что-то. И вообще, что ты его боишься?!
Ираклий вспыхнул; обвинений в трусости он не терпел – ни от кого. А перед глазами вдруг вспыхнула давняя картина: он, пятнадцатилетний, в обычной гладиаторской броне из бычьей кожи стоит посреди арены перед не желающим сражаться медведем. А там, в императорской ложе широко улыбается Фока.
Тиран прекрасно знал, что медведя опоили, но главное, что он знал: если сражение не состоится, Ираклий сын Ираклия не получит статуса мужчины вплоть до следующего ежегодного испытания, и это будет о-очень чувствительный удар по авторитету семьи.
- Ты сказал о страхе, - недобро усмехнувшись, напомнил Ираклий Патриарху. – Но вспомни, двадцать восемь лет назад Фока меня – не просто не боялся – презирал. И чем это кончилось?
Патриарх молчал.
- Поверь мне, Пирр, - похлопал его по плечу император, - когда имеешь дело с такими людьми, как я или Симон, лучше не ошибаться.
***
Некоторое время Симон просто наблюдал, но поначалу делегаты все время сбивались на невесть кем подкинутую идею, что вечно соблазняющего змея лучше бы отделять будущим священникам еще в младенчестве. Однако шло время, здравый смысл одерживал верх, и, в конце концов, разговор пошел по существу.
Они все понимали, что право первой ночи – традиция, пусть греховная, но древняя и уже в силу этого неколебимая. Наследуемые Церковью крестьяне настолько привыкли приводить своих дочерей на предсвадебное «прокалывание», что попытка нового хозяина, пусть и в рясе, увильнуть от этой почетной обязанности просто не воспринималась – вообще. Симон видел, как это происходит в одном из испанских* монастырей.

*Испания (Hispania Citerior) – в то время африканская провинция в Ситифенской Мавретании. Современная Испания унаследует это название много веков спустя.

- Абу Кир**… - табуном ходили крестьяне за своим настоятелем. – Нам дочерей замуж отдавать пора… сколько же можно ждать?

**Абу Кир – в данном случае титул духовного лица, «святой отец».

- Я кастрирован, – мрачно огрызался настоятель, - даже если бы и хотел помочь, не сумею. Сколько можно объяснять?
- Но у тебя же наверняка есть брат? Или племянник? Пусть он за тебя порадеет. Смилуйся, Абу Кир…
Члены прибывшей из Кархедона церковной комиссии, к которой был приписан Симон, лишь переглядывалась.
- Ну, и как тут нормальному мужику устоять? – пихал его в бок дьякон, - хорошо еще, что этот – кастрат, а то бы точно в грех ввели.
Симон слушал и улыбался; уж он-то знал, что за этим стоит. Крещеные лишь в третьем или четвертом поколении, крестьяне, по сути, еще варвары, и не думали забывать о мстительности старых племенных богов.
- Каждый проливший кровь рода – кровный враг, - давным-давно объяснил ему уже тогда старый Аббас, очень даже неглупый людоед, - и оскорбленные духи племени будут преследовать его, пока не уничтожат.
- Даже если это кровь девственницы? – удивился Симон, тогда еще совсем юнец.
- Особенно, - кивнул Аббас. – Красные* люди – глупые люди, если не понимают, зачем им девочек подкладывают. А проходит год-два, и нет человека! Или в бою погиб, или утонул. У нас это все знают.

*С точки зрения африканца, кожа европейца красная, в отличие от действительно белого цвета соли.

Вот и в Испании чуть менее дикие, чем этот людоед, монастырские крестьяне, по сути, беззастенчиво перекладывали опасность на своего нового господина, и в этом был резон: если настоятель – сильный колдун, духи отступят. А если слабый… что ж, туда ему и дорога.
Симон улыбнулся: Ойкумена была полна подобных традиций. Даже у египтян и греков еще недавно каждый первенец – во избежание падения кровного проклятия на жениха – зачинался в храме, а потому и считался божьим ребенком – что Тесей, что Ахилл, что Александр Великий**. Почти всех их после рождения оставляли жить и воспитываться в храмах, некоторых кастрировали, и большинство так и шло по жреческой линии. А куда еще податься потомству какого-нибудь Анубиса или Посейдона?

**По одной версии Александра Македонского зачал бог Амон-Ра в лице одетого священным бараном жреца по имени Нектанеб, а по другой – бог Зевс в виде ужа.

Понятно, что там, где христианские церкви одерживали верх, они первым делом сталкивались со всем этим наследием язычества. И вот изменить его чаще всего оказывалось невозможным, и монахи не без удовольствия прокалывали девчонок, а первенцев либо отправляли на монастырские поля, либо кастрировали и продавали в Геную и Венецию – для церковных*** хоров. Спрос был огромный.

***Кастраты производились и содержались под патронажем Римской Католической Церкви вплоть до конца 18 века. Подробнее: Патрик Барбье «История кастратов».

Понятно, что говорить об этом на Соборе смысла не было; делегаты съехались со всей Ойкумены вовсе не для того, чтобы обсуждать ересь черного колдуна Аббаса или происхождение греческих героев. Здесь решался вопрос о власти.
- Да, не могу я этого не делать! – раненым зверем рычал Софроний. – Если я откажусь, люди подумают, что я струсил! Языческих бесов испугался!
- Тише-тише! – висли на плечах могучего епископа братья, но диспут снова застрял на том же месте, что и всегда.
- Они скажут, Софроний слабак! – почти рыдал епископ. – Они скажут, Спаситель никого не может защитить! Даже такого, как я! Самого верного раба!
«Пора», - понял Симон и, привлекая внимание, поднял руку.
***
Ираклий прибыл на Собор вслед за Симоном и чуть раньше, чем должен был приехать Патриарх, и наблюдал за ходом диспута из-за занавеси. По сути, все эти священники были куклами в руках главных игроков, и об истинной цели дискуссии знали от силы пять-шесть человек. И, само собой, эта цель заключалась вовсе не в сокращении греховной практики и даже не в постоянном конфликте «меринов» и «жеребцов». Все упиралось в острое нежелание самостоятельных Церквей входить в Унию с дружественными Ираклию патриархатами. А если заглянуть еще глубже, то все упиралось в деньги и власть.
Поднявшиеся на случившейся двадцать восемь лет назад катастрофе купцы Генуи и Венеции отчаянно боялись поглощения все еще могучим Кархедоном. И уж они-то понимали: одно дело платить церковную десятину в константинопольский патриархат – считай, в бездонный карман семьи патриарха Пирра, и совсем другое – своему епископу, особенно если сунуть на это местечко сводного брата. И уж тем более, разные вещи: исповедаться своему священнику или императорскому, - одно неверное слово, и окажешься в подвале имперского дознавателя. Нанятые этими купцами люди и раздули теософскую дискуссию о числе природ во Христе. И от этого отвлеченного вопроса, как от корня зла, каждый год прорастали все новые противоречия, некогда единая идеями Церковь дробилась, а в воздухе сгущалось предчувствие крупного передела.
Для Ираклия это было крайне опасно, - напоминавшая лоскутное одеяло Византия еле держалась, - как на нитках. Поэтому он и предложил вниманию отцов Церквей «Экстезис» - декрет, могущий объединить епископаты Ойкумены в один мощный кулак. Но поднимать этот вопрос на Соборе было еще рано.
«Надеюсь, ты это понимаешь…» - усмехнулся Ираклий, глядя на возвышающегося над делегатами Симона, и консультант вдруг обернулся в сторону занавеси и поймал взгляд императора – глаза в глаза.
- О, Господи! – отшатнулся Ираклий. – Спаси и сохрани!
Пытаться убить такого человека, - даже из-за Елены, - было бы истинным безумием.
***
Симон понимал, что привязывать нынешний диспут к еще не состоявшейся Унии рано, а потому начал с простых и понятных вещей.
- Кем родится зачатый от монаха? – в лоб спросил он Кифу, наиболее опасного оппонента.
- Рабом Церкви, - пожал плечами тот и насторожился, - а к чему ты клонишь?
Симон широко, щедро улыбнулся.
- Не к тому, что Церкви нужны деньги и рабы; не к тому. Просто нашими рабами всегда становятся первенцы – самые старшие среди братьев и сестер. И значит, самые уважаемые среди своих ровесников.
Он бросил ободряющий взгляд на епископа Этрурии.
- Подтверди, Софроний.
Епископ сурово кивнул.
- Тех монахов, что от меня, в каждой деревне, как почетных гостей, встречают.
Знающие, что у Софрония детей, что звезд на небе, делегаты оживились. Но уже понявший, куда его загоняют, Кифа вскинулся.
- Церкви не нужен авторитет ценой грехопадения священнослужителей!
Симон развел руками.
- Крестьяне все равно найдут того, кто будет это делать. Как думаешь, Кифа, кто станет девушек «прокалывать», если Софроний в сторону отойдет?
Кифа замер, а епископ Этрурии горько усмехнулся.
- А что тут думать? Я и так знаю: колдун местный! Он не менее родовит, чем я.
Симон кивнул.
- А значит, чьих детей в каждой деревне будут встречать, как почетных гостей? Посейдоновых?
Делегаты раскрыли рты, да так и замерли. Они и не подозревали, что этот теософский вопрос о грехе настолько опасен. И тогда в наступившей тишине прозвучало главное:
- И выходит так, что не участвующие в дефлорации священники-кастраты заведомо отдают всех первенцев Сатане.
***
Ираклий был потрясен. Нанятый за деньги Симон не только напрочь обошел вопрос о непопулярном «Экстезисе», но и нашел самое уязвимое место каждого делегата – страх утратить персональное влияние на крестьян. Ну, и лишенным главного козыря кастратам удар был нанесен преизрядный.
- Ай, да умница… - покачал он головой, - ай, да амхарец…
Собственно, уже Никейский Собор ограничил участие кастратов в строительстве Церкви, но так внятно суть проблемы была изложена впервые.
«Нет, его нельзя убивать, - даже из-за Елены».
Ираклий сразу же послал в Александрию по-настоящему надежного человека – Ахилла, спасенного им от Фоки старого грека без ушей, носа и языка. И если Ахилл привезет спрятанную солдатом у родни монашку до того, как кто-нибудь что-нибудь сообразит, все может обойтись. Теперь Ираклий сожалел даже о том, что приказал устранить судью и начальника почты.
«Собственно, и Симон, уже никогда ни о чем не узнает…»
Этот умелец честно работал за деньги, а к тому времени, когда он завершит серию диспутов с Кифой, птичка по имени Елена будет снова в своей клетке. Надо просто держать последнего свидетеля под контролем.
Послышались тихие, осторожные шаги, и император обернулся. Это был секретарь.
- Что еще? – недовольно поинтересовался Ираклий.
- Варвары, император, - глотнул секретарь.
Ираклий поморщился. Полудикие племена безостановочно шли из глубин Сахары уже двадцать восьмой год, и конца этому не предвиделось.
- Много?
- Тысяч двадцать-тридцать.
- Еду, - кивнул Ираклий, встал и раздвинул занавесь. – Мир вам, святые отцы!
Делегаты подняли глаза, на мгновенье опешили, но тут же вразнобой заголосили.
- Мир и тебе, боголюбивый император…
- Вы хорошо потрудились, дети мои, - широко улыбнулся Ираклий, - думаю, на сегодня хватит. Лучше обдумайте то, что было уже сказано, за хорошим ужином…
Священники согласно загудели: того, что на них свалилось только что, хватало для размышлений за глаза.
- А ты, Симон, поедешь со мной, - поманил Ираклий. – Хочу тебе пару вопросов задать. Ты ведь у нас как раз варвар.
***
Кифа проводил Симона долгим взглядом и устало потер взмокший лоб. Он знал, что за этой, самой первой проигранной схваткой будут и другие. Такого сильного соперника он уже не имел давно.
«Точнее, никогда…»
Пожалуй, с этим амхарцем еще мог сравниться один грек – из прошлого… учитель Кифы… но тот грек был мертв, и вообще… раз и навсегда отрекшийся от своего прошлого Кифа не хотел об этом вспоминать.
- Господь просто обязан покарать этого еретика, - фальцетом произнес рядом стоящий кастрат-епископ Северин, - как уже покарал он Анастасия…
Кифа вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Перешедший дорогу сильнейшим людям Церкви Анастасий умер от насланного Господом внезапного воспаления кишок – сразу после дружеского ужина с Кифой. Эта картина и теперь стояла перед глазами: крупный сильный мужчина воет от нестерпимой боли, извергая ртом только что съеденное, затем то, чем он отобедал пару часов назад и, в конце концов, дерьмо.
- Я тебе точно говорю, Кифа, - напряженно произнес епископ, - если Господь этого Симона не остановит, он еще и «Экстезис» нам навяжет.
Кифа досадливо крякнул. Обиднее всего было то, что он превосходил этого варвара силой духа во много раз. Да, Симон знал кое-какие «секреты ремесла» и вполне мог, сунув лавочнику одну монету, убедить его, что тот получил две. А для того, чтобы разрушить навязанное подчинение, большого ума и не требовалось, - всего-то хлопнуть в ладоши и перевести внимание на себя. И все-таки Кифа проигрывал – на каждом диспуте.
- А если «Экстезис» будет принят, ни Генуе, ни Венеции не устоять, - все ныл и ныл епископ, - Ираклий всех под себя подомнет.
Кифа задумчиво кивнул. Хуже того, если купцы поймут, что рекомендованные ими делегаты не сумели повернуть Собор в правильную сторону, кое-кого из них тут же постигнет кара Господня – вплоть до собственных выблеванных кишок. Аптекари в Генуе были хорошие.
- Ты прав, Северин, - вздохнул он, - Господь этого еретика обязательно покарает… я так думаю, в ближайшие сутки.
***
Симон вышел из храма вслед за Ираклием, однако пришлось ждать: к императору тут же подошли выразить преданность четверо крепких, как на подбор, иноземных братьев-купцов, только что купивших огромное поместье – совсем недалеко от столицы.
- Хвалю, - кивнул император, - рад, что вы верите в Кархедон.
Стоящего в свите эконома экзарха перекосило, и он – от греха подальше – тут же отвернулся. В последние двадцать восемь лет небеса не баловали Ифрикайю* дождями, реки зарастали, берега озер начали покрываться горькой солью, урожаи зерна сократились, и только маслина удавалась, как и прежде, - на славу.

*Ифрикайя, Ифригия – провинция Африка, современный Тунис.

- Главное, чтобы крестьяне вас приняли, как истинных господ, - лукаво улыбнулся Ираклий. – Надеюсь, вам уже рассказали о местных… традициях? Здесь надо быть поосторожнее…
- Управимся, - дружно закивали братья, - и не таким уздечку надевали…
Ираклий рассмеялся, пожелал купцам удачи, запрыгнул в колесницу и… впервые за много лет не встал за вожжи сам, пригласил гвардейца.
- Садись, амхарец, - хлопнул он по дощатому, обтянутому узорчатой кожей сиденью, - у нас долгий разговор будет.
Симон кивнул, забрался в колесницу и, зная, что речь пойдет о варварах, быстро перебрал в памяти все местные племена. Он мог рассказать все и обо всех. Однако Ираклий огорошил.
- Расскажи мне об Абу Касиме. Говорят, что ты его видел, - еще при жизни…
Симон растерянно хмыкнул и, собираясь с мыслями, глянул назад. Светло-розовая в свете заходящего солнца личная конница императора уже тронулась, обошла колесницу с обеих сторон, однако держалась на расстоянии – дабы не пылить Ираклию в лицо.
- А что тебе до Мухаммада? – назвал он Абу Касима его наиболее известным именем.
Император сосредоточился.
- Это правда, что он – пророк?
Симон криво улыбнулся и покачал головой.
- Хороший вопрос.
- Так отвечай.
Симон уставился в огненную полосу закатного горизонта и замер. Мухаммад ему понравился сразу, и это было плохо. Очень плохо.
- Да, он пророк, - нехотя выдавил Симон.
- А что так невесело?! – хохотнул Ираклий. – Тебе-то что огорчаться?
- Я не люблю пророков, - мотнул головой Симон и тут же понял, что придется объяснять, почему, - ты же знаешь, я – гностик…
- Ты хитрая лиса, - хмыкнул Ираклий, - я даже думаю, никто не знает, кто ты на самом деле.
Симон промолчал. Это было так.
Почти так.
«Да, можно сказать, практически никто…»
- Но меня интересуешь не ты, - оборвал его размышления Ираклий, - мне важен Абу Касим, и я хочу знать, почему ты считаешь его пророком.
Симон, чтобы заходящее солнце не било в глаза, прищурился.
- Он летал в Небесный Иерусалим. Ну, и… сердце ему архангелы открыли.
- Этого мало, - непреклонно мотнул головой Ираклий, - ты, я уверен, тоже в Иерусалим* не раз и не два летал, но ведь ты не пророк.

*Теософы авраамических религий полагают, что истинный Иерусалим находится не на земле.

- Нет, - признал Симон.
Ираклий приложил руку ко лбу козырьком, и они оба уставились на тонущее за краем земли солнце. И лишь когда уходящее солнце выпустило свой последний нежно-зеленый луч, Симон сказал главное.
- Пророк это, прежде всего, посланник Бога. А Мухаммад, безусловно, Его посланник.
Наступила тишина, прерываемая лишь цоканьем копыт и бренчанием сбруи.
- Тогда может повернуться по-всякому, - тоскливо проронил Ираклий.
Симон медленно повернулся к императору. Таким он его еще не видел.
- Что стряслось, Ираклий?
Император на мгновение ушел в себя – так, словно решал, быть ли ему искренним до конца, и было видно: что-то решил.
- Нас ждет война с курейшитами*, - сосредоточенно произнес он, - большая война…

*Курейшиты, племя первой жены Мухаммада. Сильнейшая купеческая корпорация.

Симон удивленно поднял брови. Он знал курейшитов: богаты, сильны… но чтобы воевать с Византией, не хватило бы всех денег и всех армий Ойкумены! А главное, курейшиты, как большинство приморских аравитян, жили торговлей. Для них такая война стала бы самоубийством!
- Никто не рискнет напасть на Византию, - замотал он головой. – Тем более аравитяне.
Император горестно усмехнулся.
- Они уже пересекли Пролив.** И уже вошли в Эфиопию.

**Баб-Эль-Мандебский пролив.

***
- Вон, вон! Еще один пошел! – закричали воины, тыкая пальцами в исчезающую на линии горизонта фигуру всадника, и Амр ибн аль-Ас приподнялся в стременах и проводил чужого посыльного долгим внимательным взглядом.
Имперские гонцы сообщали о продвижении его небольшой армии каждые несколько часов: круглосуточная почтовая служба у Ираклия работала отменно. Как и предупреждал Хаким – еще месяц назад.
- Ты обезумел! – орал в лицо Амру племянник первой жены Пророка. – Я не позволю тебе втянуть нас в эту войну!
- Война уже началась, - отодвигал обветренное лицо Амр, - ты знаешь это лучше других. И Византия не собирается ее прекращать.
- Слушай меня, - яростно ухватил его за одежду Хаким, - если ты думаешь, что племя курейш может одолеть Византийскую империю…
- Не только курейш, - не выдержал Амр. – Я уже человек шестьсот собрал. Думаю, тысячи две перед выходом будет…
- Ну, ты… дурак… – потрясенно выдохнул Хаким.
Понятно, что Амру пришлось обращаться к халифу и объяснять, почему он верит, что можно пройти из верховьев Нила в низовья без крупных боев. И понятно, что старый, многоопытный Умар, по сути, сказал то же самое.
- Ты не успеешь дойти даже до Фаюма*.

*Фаюм – озеро в Египте.

-Успею, - возразил Амр, - до Фаюма успею.
Он вытащил карту, принялся неспешно разъяснять, что по сведениям купцов, Ираклий будет в отъезде, на церковном Соборе, аж в Кархедоне, а значит, первые вести о движении войск, он получит не раньше, чем через две, а то и три недели… но Умар задал самый главный, пожалуй, вопрос.
- А что дальше?
И Амру нечего было сказать.
Он знал, что заставить Ираклия говорить с собой на равных не сумеет. А думать, что он, с карликовым сводным отрядом из вчерашних пастухов, сумеет напугать самую большую регулярную армию Ойкумены, было абсолютным безумием.
Амр и был безумен – и не он один; в этот год обезумел весь мир. Обезумело небо, не пославшее Аравии ни единой капли дождя. Обезумел раскаленный ветер, в считанные дни спаливший даже привычные ко всему листья пальм. Обезумели дикие звери, осадившие деревенские источники, и жадно хватающие пищу из человеческих рук. Но более всех обезумела Византия.
Впервые Амр приехал к Хакиму за месяц до решающего разговора, едва стало ясно, что весна не состоится. Лишенная дождей трава просто не проросла.
- Нам понадобится зерно, много зерна, - предупредил он. – Овес в первую очередь.
- Я знаю, - хмуро кивнул Хаким.
Второй раз он приехал, когда его люди начали терять скот.
- Ты что, держишь цену? Я заплачу, сколько попросишь! Дай нам зерно!
На правильно подобранной смеси старой соломы и муки коров можно было продержать довольно долго.
- У меня нет зерна, - убито покачал головой Хаким.
Амр обомлел.
- У курейшитов кончились деньги?
- Нет. Денег много.
- Тогда, может быть, все ваши корабли разбило бурей?
- Нет. Корабли целы.
- В Египте неурожай? – предположил самое невероятное Амр.
- Нет, у них все, как всегда. Запасов лет на семь. Но наши корабли не грузят.
Амр насторожился.
- Почему? Что не так? Чего они от вас хотят?
И тогда Хаким рассмеялся – совершенно безумно.
- А чего от нас можно хотеть, кроме Баб-Эль-Мандебского пролива? Что еще у Аравии есть… кроме этого пролива и песка?
Амр не поверил. Вот уже двадцать восемь лет как дождей становилось все меньше и меньше, и понятно, что цены стали меняться, и одни купеческие кланы поднимались, а другие падали. Но шантажировать своих старинных соседей угрозой голодной смерти?!! Так не поступали даже людоеды.
- Не хочешь давать, так бы и сказал!
Амр бросился к евреям, затем к армянам и грекам, но оказалось, что лишнего зерна нет ни у кого – лишь на прокорм собственных семей. А потом начали умирать люди, - сначала в пустыне, а затем и в городах. И когда Амр увидел первые неубранные трупы на улицах Медины, он понял: еще три-четыре месяца, и старый купеческий конфликт за последний невизантийский пролив закончится – сам собой.
***
Ираклий слушал, как стучат копыта сопровождающей колесницу имперской конницы, и думал. Собственно, этот затяжной конфликт за Пролив, как и многое другое, достался ему в наследство от Фоки, а Фоке – от предыдущего императора. Курейшиты диктовали цены всему югу Ойкумены, а главное, так и держали в руках торговлю шелком, перцем, кассией и корицей – самым драгоценным среди всех мыслимых товаров.
В Константинополе прекрасно понимали, к чему это рано или поздно приведет: вторая мировая столица, второй претендент на власть над Ойкуменой и большая война за то, чтобы из двух остался кто-то один. Проще было до этого не допускать. И плотнее всего подошел к окончательному решению «вопроса о последнем проливе», разумеется, император Фока.
Забравшийся на самый верх центурион был отважен и неглуп, а потому успел за восемь лет многое. Залил кровью Палестину и Египет, запросто сжигал мятежников и сдирал кожу с уважаемых лидеров племенных фракций, так что и в этом купеческом конфликте он, безусловно, пошел бы до конца.
Ираклий невесело усмехнулся. Ирония Божественного Провидения заключалась в том, что аравитян, похоже, спас армянский переворот. Не будь его, и все проливы Ойкумены давно стали бы византийскими, а род курейш, скорее всего, вырезали, – Фока это умел и любил. Однако Ираклии тирана свергли, и в небесах что-то повернулось.
Пользуясь едва заметной передышкой, никому прежде неизвестный Абу Касим в считанные годы сделал невозможное: создал из нескольких племен единый народ, а главное, быстро породнился с евреями и парой сильных эфиопских семей. Ну, а когда Ираклий узнал, что свадьбу Мухаммада обеспечил сам Негус Абиссинский, спорить за Пролив стало поздно. С Негусом предпочитали не связываться.
А потом Бог послал на аравитян голод. И все опять переменилось.
***
Когда Амр добрался до Аиши*, она что-то читала – бок о бок со своим старшим, Абдаллахом.

*Aisha bint Abu Bakr – 3-я, наиболее влиятельная жена Мухаммада. Отец, Abu Bakr – первый халиф. Мать, Umm Rumman, скорее всего, входила в число абиссинской элиты. В семье говорили на эфиопском языке.

- Иди к дяде Зейду, - мгновенно помрачнев, отправила она сына во двор, - постреляйте из лука…
Тринадцатилетний Абдаллах поджал губы, смерил Амра запоминающим взглядом и, развернув плечи, прошел мимо. В этой семье все знали, что именно этот человек пытался убить их отца, а уж Аиша помнила все: и ночную погоню с яростными криками за спиной, и настойчивые попытки Амра выдернуть их из-под защиты Негуса Абиссинского. И, надо сказать, он тогда не сдержал обещание убить Мухаммада только чудом.
Аиша дождалась, когда Абдаллах выйдет, и медленно повернулась к Амру. Темное лицо ее потемнело еще сильнее – от гнева.
- Зачем ты пришел?
Она держала его на расстоянии от своей семьи, даже, когда Амр признал в Мухаммаде посланца Единого.
- Умм Абдаллах**, - с подчеркнутым уважением произнес он, - я иду в Египет. За зерном. То, что смогу взять, переправлю сюда.

**Умм Абдаллах – мать Абдаллаха, уважительный титул, связанный с рождением Пророку сына по имени Абдаллах.

Аиша на мгновение ушла в себя и тут же сосредоточилась.
- Ты хочешь втянуть нас в войну? С Византией? Ты в своем уме?
- Нет, принцесса, войны не будет, - замотал головой Амр, - я все продумал. Хаким здесь ни при чем. Али – тоже. Халиф чуть позже вышлет мне письмо с прямым запрещением входить в Египет. Ираклий вам ничего не докажет…
Аиша хмыкнула, поднялась с подушек, подошла к окну и замерла, наблюдая, как стрелы ее сына со свистом входят в мишень – одна за другой. А когда она снова повернулась к Амру, он увидел на ее лице странную смесь боли и облегчения.
- Значит, идешь, как разбойник…
- А что мне делать? – развел руками Амр, - говорить с нами Ираклий все одно не станет. А мои люди уже гибнут.
Аиша тоскливо глянула в окно и качнула копной переплетенных с золотыми украшениями косичек.
- Мои – тоже…
Амр приободрился.
- Дойду до Фаюма… уж, какую-нибудь еду разыщу…
- Подожди, - Аиша выставила вперед увековеченные* Мухаммадом белые ладони.

*«Я видел Аишу в раю |так|, как я вижу белизну ее ладоней…»

Амр замер. Он уже чуял, что Аиша на его стороне – вопреки всем ожиданиям.
- Письмо-то к Негусу я напишу, через свои земли он пропустит, - сосредоточенно произнесла принцесса и подняла на него взыскующий взгляд, - да, и в Египте вплоть до Фаюма тебя не тронут…
Амр кивнул. После брака с Марией** у Мухаммада в Египте появилось достаточно много влиятельных родственников.

**Maria Аль-qibtiyya (Maria Qupthiya, Maria Copt) – 12-я жена Мухаммада, высокородная египтянка греческого (коптского) происхождения, сосватанная губернатором Египта (по др. источникам патриархом) al-Muqawqis, как гарантия добрососедских отношений. Попытки представить Марию любовницей либо рабыней Мухаммада призваны дезавуировать юридические следствия этого династического союза.

- Но для этого надо сначала пройти Элефантину***! А там у Ираклия огромный гарнизон. Как ты собираешься их миновать?

***Элефантина – крупнейший иудейский город на первом, ключевом пороге Нила (район города Асуан).

- Я не знаю, - честно признал Амр.
Прорваться через отборную еврейскую гвардию Элефантины без потерь было нереально. Да, и с потерями – тоже.
- Я пошлю к Сафии****, - решительно ухватила перо и листок папируса Аиша, - вместе мы что-нибудь придумаем.

****Safiyya bint Huyayy, 10-я жена Мухаммада, видный политический деятель, еврейка.

И Сафия помогла. Да, едва Амр подошел к Элефантине, его блокировали – тут же. Но когда письмо вдовы Пророка дошло до нужных рук, войска отошли, а гвардейцы противника немедля сопроводили Амра во дворец наместника, крупного седого еврея.
- Амр ибн аль-Ас? – первым делом переспросил наместник, - это ведь ты Мухаммада убить пытался?
Амр угрюмо кивнул; об этом ему напоминали везде, однако объяснять, что он уже принял Единого, а тем более, оправдываться, Амр не желал, - что было, то было.
- Жаль, что война все-таки началась, - посетовал наместник, - и жаль, что ее начали вы.
- Это не война, - возразил Амр. – Халиф запретил мне входить в Египет. Я пришел сам, беззаконно.
Мохнатые брови наместника саркастично подпрыгнули вверх.
- Ты думаешь, Ираклий поверит, что халиф ни при чем?
Амр так не думал. Никто так не думал. Но выбора не было: из-за голода по всей Аравии пошел повальный мор.
- Ираклий не глуп и не жесток, - вздохнул наместник, - но империи нужен выход на юг.
Амр превратился в слух; это было как раз то, о чем предупреждал Хаким.
- А для захвата Пролива нужен повод, и ты его даешь, - забарабанил пальцами по столу наместник, - причем, в лучшее для Византии время, ибо еще пару месяцев, и ваши порты оборонять будет некому.
Амр стиснул зубы.
- И что же нам теперь – тихо дохнуть?
Еврей печально покачал головой.
- Сколько у тебя людей?
- Две с половиной тысячи.
Наместник на мгновение задумался, потом переглянулся со своей свитой и решительно кивнул.
- Иди смело. До Фаюма тебя никто не остановит. Переводчика, проводника и пшеничной муки дней на десять дам. А дойдешь до Фаюма, чем-нибудь еще поможем.
Амр замер. Он понимал, чем рискуют евреи, ввязываясь в эту историю.
- Почему вы мне помогаете?
Наместник сурово поджал губы.
- Вообще-то, мы уже предупреждали Ираклия, - тихо произнес он, - что не позволим, чтобы вас, потомков Шебы*, верящих в Единого, морили голодом.

*Шеба, Саба – царица Савская. Племя курейш относится к сабеянам (Sabaean), исконно считающимся народом царицы Савской. Характерно, что Saba у семитов означает старика, старосту, а, значит, Sabaean – старший род.

Амр удивленно поднял брови и приготовился благодарить, но тут же нарвался на жесткий упреждающий взгляд.
- Но пропускаем мы тебя в Египет не поэтому. Я бы не нарушил присяги даже ради вас, наших братьев.
Внутри у Амра все оборвалось.
- Тогда почему?
Лицо наместника окаменело.
- Я пропускаю вас потому, что вас… приказано пропустить.
***
До становища номадов кортеж Ираклия добрался незадолго перед восходом. Гортанно закричала варварская охрана, тут же запылали подожженные от костров сотни факелов, и колесница дернулась и встала.
Император пружинисто спрыгнул на сухую траву и, знаком отправив четверых толмачей вперед, повернулся к Симону.
- Ну почему я не могу договориться с людьми Абу Касима так же просто, как с этими?..
- Пока ты и с этими не договорился, - рассмеялся Симон.
- Договорюсь, - отмахнулся император и сладко потянулся, - сейчас притащат девчонку, я торжественно возьму ее в жены, и все будут довольны.
Симон кивнул. Тонкость была в том, что варвары, все, как один, передавали власть по материнской линии, а потому вручали своих принцесс Ираклию с торопливым восторгом – лишь бы империя не передумала. Затем они получали землю, затем их крестили, затем объясняли, что даже их, родственников самого императора подати тоже касаются, а когда царственное потомство подрастало, вдруг обнаруживалось, что кое-кто – пятнадцать лет назад – не понял законов этой страны.
Не все переживали подобное потрясение спокойно, и одного из таких сыновей Ираклия – Аталариха даже пришлось казнить за наивную попытку госпереворота. Но в целом система работала превосходно, а для молодежи, уже воспитанной, как крестьяне, и вовсе было проще смириться, чем уйти обратно в Сахару. Да, и некуда им было уходить: дождей, а значит, и еды, год от года становилось все меньше.
- Пора, император, - подал знак один из толмачей.
Ираклий поправил одежду, приосанился и решительным, пружинистым шагом направился навстречу вождям. Симон прислушался. Переговорщики использовали одно из нумидийских наречий, но это не был язык прибывших варваров. Они вообще были какие-то странные: в коротких отлично выделанных кожаных куртках с искусным плетением и золотыми бляшками на груди, по две косы у мужчин и по одной – у женщин, лица, в общем, почти белые…
«Нет, это не нумидийцы…»
Симон поднял глаза вверх. Небо уже светлело, и, странное дело, он всей кожей чувствовал приближение какой-то опасности.
«Кифа?»
Этот довольно сильный духом кастрат мог представлять угрозу, но Симон чувствовал: дело не в Кифе.
«Ираклий?»
Да, Ираклий и Патриарх Пирр не так просто послали за ним этих бугаев, однако Симон чуял: дело не в них. Нависшая над ним угроза ощущалась, как нечто куда более масштабное.
«Неужели все-таки это – солдат? – он покачал головой. - Ну, я дурак!»
В последний раз Симон так вляпался, когда подсказал Мухаммаду, в чем секрет быстрого расширения Византийской империи.
- Византийцы не убивают девочек, рожденных от захваченных женщин противника.
- Как не убивают? – не поверил пророк. – В девочках вся сила вражеского рода! Это тебе любой скажет!
- Хуже того, - подкинул дровишек в огонь Симон, - они даже не кастрируют пленных мальчиков.
- Не может быть! – отрезал Мухаммад. – Как добиться от мужчины покорности, если не изъять у него ядра?! Он же рано или поздно восстанет!
Симон окинул пророка внимательным взглядом; он уже видел, что словом его не убедить.
- А ты спроси у архангела Джабраила, когда он в следующий раз к тебе придет, - нехотя и даже лениво предложил он.
Мухаммад яростно фыркнул и ушел к своему костру, но когда он в очередной раз вернулся «оттуда», все изменилось – мгновенно.
- И девочек, и мальчиков от женщин врага принимать в род, как своих детей*, - жестко распорядился он.

*Запрещение Мухаммадом убийства девочек косвенно указывает на введение патриархальной модели отношений – на тот момент наиболее прогрессивной.

- Но Мухаммад… - опешили вожди.
Симон видел это со стороны. Пророк покачнулся, глянул в небо, и уже через несколько мгновений все, кто стоял рядом, раскрыли рты, да так и замерли. Не слушать то, что исходило через него, было попросту невозможно! И, в конце концов, Мухаммад изменил все. Он умел добиваться своего.
Вот только Симону эта его откровенность вышла боком. Две недели подряд он чуял на себе пристальный взгляд небес – та еще пытка – и понял, что за такие советы надо брать деньги, иначе от «Того, Который» не спрятаться.
- Симон!
Симон вздрогнул. Ираклий смотрел прямо на него.
- Подойди-ка сюда!
Симон прищурился, двинулся к Ираклию, и уже шагов за двадцать понял, в чем дело. Рядом с вождем стоял колдун – в женском балахоне и с толстой, по-женски заплетенной косой.
- Да, Ираклий, - встал рядом с императором, прямо напротив колдуна Симон.
- Вожди не верят, что наш бог самый сильный, - бросил через плечо Ираклий. – Сделай что-нибудь.
- Спроси колдуна, - повернулся Симон к толмачу, - где он хочет, чтобы я это доказал?
Толмач Ираклия перевел сказанное толмачу варваров, тот, явно через слово понимая это нумидийское наречие, пересказал то, что смог разобрать, колдуну. И колдун враждебно мотнул головой в сторону крытого шкурами шатра.
Симон широко улыбнулся и двинулся вслед за ним. У варваров было немало красивых трюков, однако ничего по-настоящему свежего он уже не встречал года три-четыре. Колдун нырнул за полог, а едва Симон, пригнувшись, нырнул следом, тот обернулся. И, конечно же, это был оборотень – с клыками, когтями и длинной, седой, воняющей псиной шерстью.
- Отлично! – искренне похвалил Симон. – Ты настоящий мастер. Особенно хорош запах.
Оборотень удивился, однако интонацию понял и расплылся в самодовольной улыбке, тут же растеряв и клыки, и когти и даже вонь.
Разумеется, все это было ненамного сложнее, чем, сунув лавочнику одну монету, убедить его, что он получил две. Одна беда: бедняги искренне верили, что и впрямь в кого-то там превращаются. Иногда это усложняло переговоры.
- Теперь моя очередь.
Варвар поднял брови, затем прищурился и вдруг побледнел, осел на землю и, обхватив колени Симона руками, зарыдал. В голос.
- Ну, вот, теперь и ты знаешь, каким должен выглядеть всепрощающий Отец, - печально проговорил Симон, - а у Патриарха Пирра отныне одним рабом больше…
Именно поэтому он и брал деньги за работу – всегда.
Конечно же, Бог видел все. Но за какую бы цепочку – зла или добра – ни потянуть, Симон всегда терялся где-то в середине – меж Мухаммадом и его вождями, меж Пирром и этим колдуном, меж Ираклием и Кифой. Немедля передавая импульс поступка следующему звену, он тут же ускользал от пристального взгляда Небес и становился так же неотличим от серой человеческой массы, как замерший на ветке хамелеон – от листвы.
***
Основные силы Амра шли по левому берегу Нила, строго вдоль русла, в то время как два десятка небольших разведывательных отрядов постоянно прочесывали предгорья, а едва находили добычу, большей частью, коров, тут же формировали сопровождение и гнали стада к ближайшей переправе через Нил, а оттуда – к Мекканскому морю. Там их ждали корабли курейшитских купцов.

*Море Мекканское – одно из названий Красного моря.

Однако предчувствие неизбежной расплаты все нарастало. Конная разведка императора контролировала каждый шаг его отряда, а имперские гонцы со свежими донесениями так и уходили на север – каждые несколько часов. И понятно, что Амр от имперских гонцов отставал – троекратно.
В отличие от них, его люди двигаться полные сутки не могли. Амра не ждали в каждом городе две с половиной тысячи сменных лошадей или верблюдов. Приходилось давать отдых – и людям, и животным. А потому, когда он проходил Хартум, о его продвижении должны были знать уже в Александрии, ну, а когда он миновал Элефантину, можно было дать пальцы на отсечение, что Ираклий не только знает о вторжении, но и вычислил, где Амр может теперь находиться.
Однако хуже всего было то, что этого похода определенно ждали. Когда Амр входил в города, зерно было вывезено, а большую часть скотины уводили в горы, оставляя ровно столько, чтобы надежда на достойную добычу еще жила.
- Это – приманка, Амр, - первым озвучил терзающие всех сомнения Зубайр, здоровенный и абсолютно непобедимый в бою эфиоп. – Нас ждут.
«Вас приказано пропустить…» - мгновенно вспомнил Амр слова наместника Элефантины. Никто не подходил к ним, чтобы поприветствовать дальних родичей жены Мухаммада египетской принцессы Марии; их именно «пропускали».
- Вижу, - мрачно отозвался он и повернулся к проводнику. – Что скажешь, Якуб?
Проводник сурово кивнул.
- Вас не просто ждут… вас аккуратно «ведут». Смотри…
Он протянул Амру карту и ткнул пальцем в крупное селение у самого начала дельты Нила – в нескольких днях пути.
- Вот здесь, за рекой стоит Вавилон*, самый большой город Ойкумены.

*Вавилон – очень распространенное название. Известны, по меньшей мере, четыре Вавилона: в Египте, в Ираке и два на Кавказе (Дербентский и Аланский). В данном случае – Каир, сохранявший название Вавилон, как минимум, до 1575 года.

Амр непонимающе тряхнул головой.
- Они ведут волка в овчарню?
Еврей невесело рассмеялся.
- Все так. Но здесь же у Ираклия и самый сильный гарнизон. Тысяч двадцать. Все – ветераны. Самые отборные.
Подъехавшие на разговор вожди тревожно переглянулись, и только Амр яростно стиснул кулаки.
- Здесь что-то не так! Они уже раз двадцать уничтожить нас могли! Зачем вести нас к такому сильному гарнизону?! Они не могут нас так бояться!
Якуб, явно соглашаясь, хмыкнул, жестом подозвал толмача; они перекинулись парой слов, и лишь тогда проводник высказал это неприятное предположение.
- Скоро праздник Нила, а в Вавилоне самое сердце праздника. Может, Ираклий хочет испытать на твоих людях свой молодняк? Все ж не так опасно, как на медведях.
Амр обернулся, оглядел голодных, измотанных воинов и стиснул зубы. Положа руку на сердце, ни на что большее они и не годились.
***
Когда привели невесту, худенькую загорелую девочку лет шести-семи, Ираклий вдруг вспомнил настойчивые требования Сената заменить ежегодное испытание для подросших мальчишек реальным боем.
«Глупцы…»
Ираклий вообще не был склонен рисковать попусту – особенно юнцами, однако понимания не встречал – ни у кого.
- Армяне стали, как женщины, - ворчал отец, экзарх всего Кархедона, - в мое время хорошо, если один из трех на испытаниях выживал, но зато какой получался воин!
Ираклий уклончиво кивал; он почти каждый день видел тех, кому повезло меньше, - у церквей на паперти – кто без руки, кто с вечно гниющим оскальпированным черепом.
Ираклий вообще не любил гладиаторских боев, особенно после того дня, когда сам огромными усилиями, едва ли не подкладываясь под опоенного медведя, заставил того драться. А сразу после торжественной церемонии посвящения в воины, он пошел в зверинец, сбил смотрителя с ног, прижал к его шее только что врученный в центре цирка короткий меч и выбил из него все – до деталей.
Ну, то, что медведей перед выводом на арену обязательно опаивают, он и так знал. Средних размеров мишка, если его не опоить, убивал двух-трех человек раньше, чем получал первую рану, чаще всего не слишком для него опасную. Главным было – выбрать правильную меру, так, чтобы испытание мальчишек осталось испытанием духа, а не превратилось в кровавую бойню или позорище. И вот здесь все зависело от смотрителя зверинца, ну, и… от пожелания Фоки. Тиран мог подстроить сыновьям своих недоброжелателей и бойню, и позорище – по настроению.
- Император…
- Да… - повернулся Ираклий к толмачу и тут же перевел взгляд на невесту.
Юная принцесса варваров критически смотрела Ираклия, сварливо расспрашивая о чем-то своего толмача.
- Она спрашивает, ты действительно самый сильный воин в роду? - перевели Ираклию.
Император с трудом подавил смешок и важно кивнул. С варварами на эту тему лучше было не иронизировать – не понимали.
- Спроси у нее, - тут же парировал он, - ты и впрямь самая старшая в роду?
Невесте перевели, и она оскорблено вспыхнула и ткнула пальцем в ближайшего старейшину.
- Это мой племянник, - тут же перевели толмачи, - а остальные – мои внуки и правнуки. Во мне вся сила рода…
Ираклий понимающе кивнул. Он сам вырос в таком же окружении. Когда он, будущий император появился на свет, его отцу, Ираклию Старому было за пятьдесят. Так что все двоюродные братья Ираклия были зрелые, состоявшиеся мужчины, а те, с кем Ираклий играл, приходились ему внучатыми племянниками. Ох, и гонял же он их – на правах старшего!
Понятно, что варвары в первую очередь осознавали именно этот принцип власти, и в каждом племени было по две-три семьи, которые были старше своего окружения на пять-шесть поколений. Примитивная варварская «знать»…
- Император… подарок невесте, - шепнули сбоку.
Ираклий кивнул, взял протянутое ожерелье – золотое, в виде сцепленных лепестками цветов с крупными ониксами посредине и медленно, торжественно подошел к невесте.
- Помни, что я добрый и щедрый, - по возможности просто изложил он суть брачного договора, - будь мне хорошей женой, а своим людям заботливой матерью.
Варвары, выслушав перевод, восхищенно загомонили, Ираклия тут же усадили на чистую кошму рядом с молодой женой, пододвинули свадебное угощение, но он мог думать лишь о том, что происходило в Египте – прямо сейчас.
Он мог уничтожить карликовый отряд Амра уже раз двадцать. Однако все это время люди курейшитов шли по земле принцессы Марии, то есть, своей родственницы, либо по землям тех, кто был прямо связан с ней договорными узами. Формально они имели право там находиться, и начать войну раньше, чем они покинут свои союзные земли, означало выглядеть в глазах остальных народов нарушителем законов, а то и убийцей чужих гостей – тут уж как подать…
Рядом что-то спросили, и Ираклий вздрогнул и вернулся в реальность.
- Ваша супруга спрашивает, ты действительно такой умный, как говорят люди? – перевел толмач.
Ираклий повернулся к юной супруге. Эта упрямо сдвинувшая густые брови, едва ставшая его женой девочка уже пыталась оставить последнее слово за собой.
- Я еще умнее, чем говорят люди. Уж, поверь.
Если честно, иногда он завидовал простоте и цельности таких людей, как Фока. Тиран запросто нарушал слово и сдирал кожу с бывших союзников, нимало не заботясь о том, как все это будут разгребать его преемники – лет через двадцать. Ираклий так не мог – просто потому, что понимал, чем это обернется. Раньше или позже.
На тот момент отдать Абу Касиму принцессу Марию в жены было единственно верным решением. Пришедший путем переворота Ираклий нигде не был принят, как законный император, и чтобы убедить соседей в том, что от него не исходит угрозы, приходилось уступать многое. Теперь это оборачивалось неудобствами, и он просто обязан был дождаться момента, когда аравитяне пересекут хотя бы одну обозначенную Ираклиевыми столбами границу. Только это создавало повод для ответного удара по морским крепостям агрессора и ввода войск на прилегающие к Проливу территории.
Ему протянули тесаную из дерева чарку с молоком и кровью, Ираклий принял, сдвинул чарку с женой – так, чтобы смесь обоюдно переплеснулась, и вдруг подумал о Елене.
«А может, попробовать?»
Патриарх Пирр принял бы такой политический брак столь же молча, как сейчас принимает он бесчисленные браки Ираклия с варварскими принцессами. Так что, вздумай Ираклий использовать это оружие, можно было бы уже не считаться ни с Марией, ни с Сафией, ни с родственниками собственной жены Мартины. Он вообще мог бы ни с кем не считаться. Однако кто как не Ираклий понимал, насколько опасно вытаскивать оружие первым.
***
Витающая в воздухе угроза ощущалась все сильнее, и когда солнце встало, а молодые сели за свадебное пиршество, Симон уже вконец извелся. Он все никак не мог отделаться от мыслей о какой-то игре – там, в канцелярии, у Ираклия и Пирра. Симон помнил: они не ждали, что приведут именно его. Просто им нужен был некий монах, принявший исповедь у рассеченного солдата.
«А потом Ираклий сделал все, чтобы я не остался в Кархедоне. Зачем?»
Симон бывал свидетелем сотен таких тайн – малых и больших, и выкидывал их из головы сразу же. Иначе Господь давно разглядел бы его среди «листвы». Однако вчера кое-что изменилось.
«Неужели это был знак?»
Симон не видел Елены уже двадцать восемь лет. Нет, он не надеялся найти Ее, просто потому, что знал: надежда – худшая неволя для духа. Однако все двадцать восемь лет он размеренно ходил по одному и тому же маршруту «Кархедон-Пентаполис-Египет», оплачивал работу агентуры, кропотливо собирал слухи и байки и внимательно отслеживал знамения.
«А если это и было знамение? Или даже еще хуже – указание?»
Имя на желтой папирусной четвертушке было то самое, хотя понятно, что это была совсем не та Елена. Будь это Она, и знай об этом император, Симон был бы уже убит.
«И все-таки Ираклий выглядел странно… - вернулся мыслями на сутки назад Симон, - да и вывезли меня сюда по слишком уж пустяшному поводу…»
И когда все это собралось вместе, он принял решение, незаметно выбрался за пределы становища и двинулся назад, в Кархедон. Нет, Симон даже не смел надеяться; он просто собирался проверить все до конца.
***
Менее всего Кифа любил мирское и суетное. Именно поэтому он изучил Писания лучше, чем кто-либо вокруг. По той же причине он довольно рано стал думать своей головой, а двадцать восемь лет назад вдруг осознал, что превзошел глубиной мысли даже своего учителя. Пожалуй, Кифа не прорвался на самый верх иерархии Церкви лишь потому, что не был зачат в монастыре; он, увы, был самым обычным кастратом, негодной к пению в хоре выбраковкой.
Можно было сказать, что ему еще повезло. Да, после кастрации мальчиков сажали в теплый навоз, но, несмотря на эту целительную меру, выживали от силы двое из десяти. Кифа выжил.
Понятно, что не все выжившие имели достаточно голоса и слуха, чтобы попасть в церковный хор; восьмерых из десяти ждали гаремы и элитные бордели. Кифа и слух, и голос имел.
Ясно, что и это не все: чтобы стать настоящим церковным певцом, только слуха и голоса не достаточно. Нужны амбиции, характер и сильное дыхание. У Кифы были и амбиции, и характер. Лишь поэтому, когда стало ясно, что грудь у него слабая, и настоящим певцом ему не стать, он не только остался в Церкви Митры*, но еще и выучился грамоте.

*Церковь Митры – структура, позже целиком замененная Церковью Христовой и до деталей ей идентичная.

А потом наступил день, когда Кифа понял, что так и будет на посылках всю жизнь, - если чего-либо не изменит. В тот же день он из Церкви и ушел. Да, было голодно. Да, бывало совсем плохо. Но затем он встретил учителя и понял главное: хочешь чего-нибудь добиться, стань первым. Так уж устроена жизнь: наездник-чемпион обгоняет своих соперников на какие-то почти неуловимые для глаза мгновения, но именно ему, самому первому достаются и почести, и призы, и внимание женщин. Церкви были устроены точно так же. Стать первым в маленькой группке учителя было сложно, и Кифа, уже состоявшимся, зрелым человеком пришел в Церковь Христову, - чтобы начать все с нуля.
Это было верным решением. Да, Кифа все еще оставался мальчиком на посылках, но он и двигался вверх – быстро и неотвратимо. Он уже знал, как это делается. Вот и теперь, дождавшись, когда император и Симон уедут, Кифа первым делом попытался пройти на монастырскую кухню и признал, что такой же трюк, как тогда, с Анастасием, не удастся. Здесь его, невзирая на высокий статус, не пустили даже на порог. Тогда он попытался найти знакомых поваров, но, как оказалось, тех казнили за пару месяцев до начала Собора.
- Они страшно умирали, Кифа, - качал головой мойщик посуды, - сам должен понять: отравителю быстрой смерти ждать не приходится.
Кифа понимал.
Тогда он тщательно изучил все подходы к кельям, заглянул к эконому храма, поболтал, между делом полистал книгу регистрации делегатов и увидел, что имени Симона там нет – вообще.
- А что… Симона разместили не вместе со всеми? – удивился он.
- Нет, - мотнул головой эконом, - Секретарь сказал, Симон, когда от варваров вернется, во дворце экзарха остановится, старого Ираклия лечить по вечерам будет.
Кифа мысленно охнул: это был полный провал. И лишь поразмыслив около часа в теньке, он сообразил, какой уникальный шанс ему выпал: Симона можно было убить прямо у варваров!
Он тут же нашел давно работающих на него братьев-близнецов, объяснил суть задания, показал отлично исполненный – с нескольких ракурсов – рисованный углем портрет Симона и тщательно объяснил главное:
- Близко не подходить, в глаза не смотреть, а лучше вообще о нем не думать.
- А как же тогда… - начал один из братьев.
- На расстоянии. Лучше всего из лука. И лучше если один из вас будет подстраховывать второго. А еще лучше, если какого-нибудь варвара в убийстве обвинят. Не вам объяснять, как это делается.
Братья переглянулись.
- Сложновато… но за такие деньги… сделаем.
Кифа кивнул, еще раз объяснил, как безопаснее подойти к жертве, сосредоточился, придал братьям побольше решимости, а заодно заложил в их головы небольшой сюрприз – так, на всякий случай.
- Будут допрашивать, скажете, что вас послал Ираклий.
А едва он отправил братьев заниматься своим делом, и вернулся в снятый на время Собора дом, прибыл гонец. Кифа вскрыл печать, развернул свиток, и внутри у него все зашлось. Его агент в Элефантине сообщал, что имперский наместник только что беспрепятственно пропустил в Египет войско аравитян.
Кифа жестом отправил гонца на кухню и без сил опустился прямо на пол. Он знал, что наместник останется верен присяге, даже если его рассечь пополам, и это означало, что Ираклий уже начал игру за последний невизантийский пролив.
- И что мне теперь делать?
Кифа давно ждал этого шага, но чтобы во время Собора?
- Вот хитрая лиса!
Ираклий прекрасно понимал, что прямо сейчас епископ Римский Северин никак не может бросить Вселенский Собор – поймут, как поражение. А значит, собрать совещание ни с Генуей, ни с Венецией не успеет. А между тем там, в Египте прямо сейчас решалось все! Судьба Собора в том числе.
Кифа сосредоточился, мысленно перебрал все, что предстоит обсудить, и вдруг понял, что здесь-то, особенно без Симона, проблем не будет. Потому что самое главное теперь будет решаться там, в Египте.
- Придется ехать.
***
У селения Бахнаса Амр остановился: разведка донесла о небольшом имперском отряде у Лагуна, возле самого входа в Фаюм.
- Тебе туда не пройти, - поняв, что за весть принесли верховые, покачал головой проводник.
- Почему?
Якуб глянул в карту, опустился на колени и начал – для наглядности – сгребать землю руками.
- Смотри. Это – ущелье. Посреди ущелья – канал из озера в Нил. Пройти в Фаюм можно только вдоль этого канала. А это – оборонительные укрепления справа и слева. Твоих людей будут расстреливать из луков, как перепелок, - пока не надоест.
Амр поднял колено, расстелил карту прямо на нем, нанес то, что изобразил на земле проводник, и сунул карту Зубайру.
- Смотри, брат… они не пускают нас в Фаюм.
- Правильно, - пожал бугристыми плечами эфиоп, - там наверняка есть и скот, и зерно; я слышал, это очень богатый город.
Амр задумался. Фаюм был единственный город на всем пути, где можно было что-то взять, не вступая в заведомо безнадежный бой с регулярной армией империи. Однако ему оставили только один путь – мимо Фаюма, к личным владениям императора. В самую пасть дракона.
- Будем брать Фаюм, - решительно свернул он карту.
- Но как, Амр? – заволновались обступившие его вожди. – Тебе же сказали, что нас там просто перестреляют! Как перепелок!
- Но я-то не перепелка… - усмехнулся Амр.
***
Симон шел так быстро, как мог, а разлитая в воздухе тревога все нарастала и нарастала. Так что, когда сзади послышался колесный перестук, он уже был готов к чему угодно – даже убить. И даже не за деньги.
- Эй, брат! Подожди…
Симон глубоко выдохнул и медленно развернулся. Из-за поворота выезжала колесница с двумя седоками в холщовых балахонах. Вот только в упряжи были совсем не лошади.
- Тебя подвезти, святой отец?
Симон глянул на запряженных в колесницу четверых крепких, мордатых мужчин, затем – на возницу, и снова – на «тягловую силу». Это были те самые братья-купцы, что подошли вчера к Ираклию выразить свою преданность. И колесница определенно двигалась быстрее, чем он.
- Спасибо, друг, - поблагодарил Симон и запрыгнул в повозку – третьим. – За что вы их так?
Седоки переглянулись.
- Да вот вчера приехали… говорят, мы ваши новые господа.
Симон заинтересованно хмыкнул.
- А потом?
- И сразу нам – долговые расписки от старых господ – все, до единой!
Симон осуждающе покачал головой. Это было очень самонадеянно. Умный господин сначала бы встретился и поговорил со старейшинами.
- И что… много долгов? – поинтересовался он.
Седоки почти одновременно возмущенно пыхнули.
- Они сказали, что по нынешним ценам все мы – уже рабы! А мы никогда ничьими рабами не были! У нас в родственниках – сам император!
Симон рассмеялся.
- Святой отец, - вывернув голову, словно пристяжная, прохрипел крайний из братьев, - объясни ты этому быдлу, что с нами так нельзя!
Симон развел руками.
- Смотря по какому закону, чадо… Вас же Ираклий специально предупредил: будьте осторожнее…
- Шевелись! – заорал один из крестьян и яростно щелкнул кнутом – прямо над широкими затылками. – Что вы, как мертвые!
Колесница дернулась и пошла веселее, а Симон сокрушенно покачал головой. Собор должен был решить и этот вопрос. Урожаи постоянно падали, и вчерашние варвары все чаще решали сняться с земли и двинуться на поиски лучшей доли. И когда лет шесть назад несколько монастырей разом потеряли всех арендаторов, поднялся вопрос о закреплении. И лучшего способа вечно удерживать крестьянина, чем аккуратно загнать его в долговую яму, просто не было. Вчерашние варвары слово держали и силу своих долгов признавали.
Понятно, что юристы* Кархедона тут же поставили вопрос о недопустимости рабовладения для Церкви.

*В Карфагене были сосредоточены наиболее сильные юридические школы Ойкумены. Собственно, они и создали известное нам Римское право, позже перенятое Византией и лишь в третью очередь – Римом.

- Вы и так владеете душами, - напоминали они, - зачем вам еще и власть над телом?
Но было уже поздно. Понимающие, что без широкого введения рабства огромные монастырские владения съежатся до патриархальных размеров, священники подключили к проработке этого вопроса самых лучших специалистов. Даже таких, как Симон, а он брал за подобную работу о-очень много.
- Свя-той отец! – задыхаясь, проговорил кто-то из середины упряжи, - ты же гра-мот-ный и утон… ченный человек…
- Верно, - охотно принял комплимент Симон.
- Ты же – не чета… этому… быдлу! – прорыдал проситель. – А я такой же, как ты! Я Геро-дота чи-тал!
- Хочешь поговорить о Геродоте? – заинтересовался Симон. – Я – с удовольствием.
Бедняга всхлипнул.
- Я… не могу… сейчас… о Геродоте…
- Шлея слишком натирает, - понимающе кивнул Симон. – В этом и беда, друг, в этом и вся беда…
Он принялся говорить – и о том, что быдло, если уж пользоваться этим термином, сначала следует напоить, накормить и вычесать, а уж потом запрягать… и о том, что быдлу всегда натирает его шлея, а потому думать – что о Геродоте, что о юридических тонкостях своего состояния оно просто не может. Быдлу не до того.
- Вот как тебе сейчас…
Из всего этого вытекало, что господин должен думать и за своего раба тоже, а не попадаться столь глупо, как попались четверо его собеседников, но дошла ли эта мысль до назначения, Симон определить не смог. Превращенным в тягловый скот братьям – в строгом соответствии с его теорией – было не до того. А потом на дороге появились двое всадников, и сердце Симона стукнуло и замерло. То, что эти люди едут по его душу, он определил еще до того, как встретился с ними глазами.
***
Сводный брат императора, а если быть совсем точным, первый сын высокородной Атенаис-Епифании, названной матери императора и одной из жен экзарха Ираклия Старого, генерал Теодор стоял огромным лагерем неподалеку от Никеи – не так уж далеко от Фаюма. Однако спугнуть добычу он права не имел.
- Что там? – сразу же спросил он гонца из Лагуна и принял свиток.
- Они движутся вдоль русла.
- В Бахнасе были?
- Уже прошли.
Теодор засмеялся и вскрыл письмо. Здесь писалось почти то же самое, но более подробно. И главное, что было совершенно ясно, Амр не остановится. Едва его войска прошли Бахнасу, они были обречены напасть на Фаюм. Вот только и этот почти неприступный город был пуст, а значит, Амр просто обязан заступить за Ираклиевы столбы. А вот это уже означало войну.
- Иоанн просит помощи, - рискнул сказать гонец.
- Я вижу, - кивнул Теодор, - он пишет об этом. Я не оставлю эту просьбу без внимания, а пока пусть стоит, где его поставили. Иди, отдыхай.
Гонец развернулся и отправился на кухню перекусить, а Теодор свернул письмо и мысленно перебрал все, что следовало сделать. Никакой помощи Иоанну в этом перечне не значилось, - просто потому, что для начала Амр должен увязнуть – по уши. Теодор огляделся по сторонам и жестом подозвал своего собственного гонца.
- Езжай в Александрию и найди командующего флотом. Скажи, птичка в силках. Пусть начинает.
Он понимал, что чуть-чуть опережает события, и Амр еще не дал формального повода для встречных действий. Однако Теодор знал, как важно чуть-чуть опережать противника. Ну, а повод для ответного нападения на морские крепости курейшитов и оккупации ведущего к Индиям* пролива должен был появиться со дня на день.

*Античный мир знал несколько Индий: Внутр. Индия – Сомали, Индия Терция – Вост. Африка, Мал. Индия – Аравия, Бол. Индия – Нубия либо собственно Индия. Все эти земли представляли для Византии одинаково острый экономический интерес.

***
Первым делом всадники отвели глаза, и Симон понял, что их послал Кифа. Этот «знаток» так и думал, что Симон может навести морок, лишь глядя в глаза. Затем они разъехались в стороны, пропуская колесницу меж собой, и Симон отметил, что это сделано довольно грамотно. А потом они потянули из-за спины луки…
- Шевелись! – заорал один из крестьян и огрел братьев кнутом. – Быстро отсюда!
- Нет-нет, - тут же придержал вожжи Симон, - стоять.
Он уже сделал все, что необходимо.
- Так, нам шевелиться или нет?! – взвыли купцы.
Стрелы хищно засвистели, Симон бросил назад короткий взгляд и убедился, что все идет, как надо. Похожие друг на друга, как две капли воды, убийцы стремительно и метко поражали небольшой участок дороги в нескольких шагах позади колесницы.
Крестьяне изумленно переглянулись.
- Что они делают?
Симон улыбнулся. В таком же недоумении был и Досифей, когда проткнул сидящего за столом Симона остро отточенным посохом, а через мгновение обнаружил его рядом с собой.
- Что… не получается?
Убийцы впились в Симона оторопелым взглядом, переглянулись, выпустили еще по стреле, но и они ушли туда же, в дорожную пыль.
- Даже не пытайтесь, - покачал головой Симон, - толку не будет.
Убийцы снова переглянулись, быстро спешились, вытащили короткие мечи и, стараясь не смотреть Симону в глаза, начали приближаться.
«Крепко их Кифа заморочил…» - отметил Симон и нехотя спрыгнул с колесницы. Он понимал, что погруженный в морок человек будет идти до конца, - пока не снимешь.
- Смотреть сюда, - поднял он руки, - у меня две руки. Вас – двое. Вы – мои руки, и я вас роняю.
Он опустил руки, и убийцы рухнули в пыль.
- Теперь я пошевелю пальцами…
Бедняг подкинуло, и все их конечности заходили ходуном. Однако в глазах так и светилась жажда убийства.
- Ну, и что с вами делать? – вздохнул Симон.
Он уже видел: Кифа поработал на славу.
Симон знал, если не снять с них наваждение, они так и будут ненавидеть и преследовать его, не в силах объяснить себе, зачем это делают, а потому придумывая тысячи оправданий. И будет все это длиться, может, неделю, а может быть, и целый год, - пока само не отвалится. Ему это было не надо, но тратить время на исцеление, не зная наверняка, как именно Кифа это сделал…
«Наложить новый морок – поверху?»
Это было не слишком этично, однако время экономило.
- Хорошо, - по очереди заглянул он в одинаково полыхающие ненавистью глаза, - сейчас вы увидите знамение… Ну… например, я подожгу небо. На счет три.
Он бросил взгляд за спину. Уже опомнившиеся крестьяне с ужасом в глазах нахлестывали ревущую от боли четверку наказанных господ, однако те, - такие же перепуганные, как и седоки, - с места сдвинуться не могли. Негромкое приказание Симона «стоять» было не в пример сильнее страха и боли. Симон сокрушенно покачал головой и снова повернулся к убийцам.
- Раз… два… три!
Над головой полыхнуло, и Симон даже рассмеялся от удовольствия. Поверить самому в собственный морок это было забавно, да и в глазах убийц уже не было ни ненависти, ни жажды чужой крови – только ужас.
- Кто вас послал? – поинтересовался он.
Он знал: если ответят, половина дела сделана.
- И… и… Ирак-лий, - синхронно выдохнули братья.
- Как так – Ираклий? – опешил Симон.
Рассеченный солдат, странное задержание сразу после казни, а главное, отданная в руки имперского чиновника желтая четвертушка с заветным именем – все это встало перед глазами, как наяву. Симон глотнул, поднял глаза в небо и обмер: оно горело – в точности по его слову. И точно так же, как и двадцать восемь лет назад, в тот день, когда он потерял Ее.
«Неужели это – Она?!»
Симон медленно развернулся, набирая скорость, двинулся вперед, к запряженной братьями-купцами колеснице, и крестьяне брызнули в стороны, а он взлетел наверх, к вожжам.
- Пошли-и-и! – яростно щелкнул он кнутом над могучими затылками братьев. – Пошли-пошли-и-и!
И купцы вздрогнули и рванули вперед – так, словно за их спинами сидел не человек, а покрытый седой, воняющей псиной шерстью оборотень.
- Шевелись, родимые! – почти рыдал Симон, безостановочно щелкая кнутом. – Я вознагражу!
«Как я мог не понять этого сразу?!»
***
Когда небо вспыхнуло, только что возбужденно лопотавшие за угощением варвары мгновенно умолкли, задрали бороды вверх, и стало так тихо, что Ираклий услышал собственное отчаянно колотящееся сердце. Точно такое же знамение он получил в тот день, когда лично вырвал Елену из рук этих жутких монахов.
А потом завизжали женщины.
- Где Симон?! – мгновенно опомнился Ираклий.
Командир гвардейцев тут же вскочил, отдал яростное приказание своим людям, но Ираклий уже видел: без толку, - Симона здесь нет.
«А что если он – один из тех монахов?»
Ираклий застонал, вскочил и бросился к своей колеснице.
- Рассредоточиться по всем дорогам! – на ходу приказал он, взлетел на колесницу и ухватился за вожжи. – Симона убить! Любой ценой! Любой! Вы слышали?!
Гвардейцы мгновенно попрыгали в седла и, яростно улюлюкая, тут же рассыпались по выжженным холмам, словно горох по столу.
«Тварь! Мерзавец! Обманул!»
Любого другого, прежде чем допустить до себя, Ираклий бы перепроверил раз двадцать, и только Симон с его варварским амхарским профилем и татуированным, словно у людоеда, черепом никаких опасений не вызвал. Столь низкого рождением человека не могло быть в окружении Елены в принципе!
Ираклий задрал голову вверх. Комета, едва появившись, уже достигала тех самых, так хорошо оставшихся в памяти размеров. Из двадцати восьми членов секты они тогда убили на месте девятнадцать – все очень высокородные, исключительно грамотные и совершенно безумные люди. А потом случилось это жуткое землетрясение, и остальные девять успели уйти.
Понятно, что Ираклий отдал приказ о розыске, поимке и немедленной казни беглецов, и в следующие восемь лет его агентам удалось найти и уничтожить еще пятерых. И уже по тому, где их находили агенты, было ясно: эти люди были готовы ко всему, всерьез. Один притворился иудеем и даже стал зятем раввина в маленьком селении возле Элефантины. Другого нашли и обезвредили в царстве Септ*, у аравитян. Третьего обнаружили при дворе Негуса, в Абиссинии. Ну, и еще двоих вычислили в канцелярии Кипрского экзархата. Впрочем, эти двое так ни в чем и не признались, даже когда с них – полоса за полосой – сняли кожу.

*Sept - один из арабских номов (областей) Египта (Nome of Arabia) на правобережье Нила, в так называемой Азии.

«Господи, хоть бы Ахилл успел Ее вернуть…»
Самое страшное, Ираклий до сих пор, даже через двадцать восемь лет, не понимал главного: ни как Царица Цариц сумела появиться на свет, ни как оказалась в руках этих странных монахов, ни как они собирались ее использовать.
***
Вцепившийся в борт галеры Кифа бессмысленно смотрел на покрытое веселыми белыми барашками море.
«Неужели Ираклию все удастся?» - мелькнула тоскливая мысль.
Он понимал: если Византия займет ведущий к Индиям пролив, соревноваться с ней будет бесполезно, а как помочь курейшитам удержать за собой свои земли, Кифа не знал.
- А Спаситель и говорит: принесите мне мельничный жернов… - послышалось от кормы.
- А зачем?
- Ты слушай, бестолочь!
Кифа поморщился. Молодой, слишком уж молодой лоцман пользовался бездной свободного времени и явно пытался поднять свой авторитет среди таких же юных, как он сам, пассажиров подслушанными у монахов притчами.
- И произнес он заветные буквы, и бросил жернов на море, сел на него… - лоцман сделал выразительную паузу, - и стал плавать по воде, как на судне!
- Брешешь…
Послышался звучный шлепок подзатыльника и тут же – смех.
- Тише вы там, - вполголоса осадил юнцов Кифа. – А то накличете на свою голову! Господь-то он все-е видит.
Насколько Кифа знал Ираклия, тот в новую войну ввязываться не хотел. Неглупый армянин всегда предпочитал стабильные, прогнозируемые отношения, а любая война такие отношения ломала. Но, кроме Ираклия, кое-что значил при дворе его самолюбивый сводный брат Теодор; давненько мечтал о верховной власти сын Ираклия от гречанки Фабии – Костас, да и сноха Грегория свой интерес имела. Ну, и подрастали дети последней жены Ираклия – итальянки Мартины.
За каждой такой персоной стоял свой военно-аристократический род. Каждый такой род имел свою эмпорию*, свой канал или протоку на Ниле, каждый брал свою пошлину с проходящих купцов и каждый мечтал сесть еще на две-три протоки. Ну, и, конечно же, каждый понимал, что значит заново переделить потоки товаров из далеких, сказочно богатых Индий.

*Эмпория – торжище, как правило, защищенное крепостью – Римом. Этимология слов дискутируется, однако лишь в Европе достоверно известны порядка сотни Римов.

- А правду говорят, что Спаситель мог летать? – послышалось от кормы.
- Чистую правду, - весомо подтвердил молоденький лоцман. – Это его и погубило. Нашлась на силу другая сила.
- Эй, птенец, - нехотя повернулся к лоцману Кифа, - а ты по морде получить не хочешь?
- Пусть расскажет! Что вам – жалко? – наперебой заголосили заинтригованные слушатели, и Кифа вздохнул и двинулся к носу. Но Африканское море** сегодня было на удивление тихим, и не слышать этого бреда он не мог.

**Море Африканское (Ифрикийское, Ифригийское, Фригийское) – Тунисский пролив.

- И начал его Иуда обличать – прямо при Царице Елене!
- Да, ну!
- А Спаситель ему и говорит: да, я прямо сейчас на небо взойду! Если не веришь…
- Ух, ты!
- Прошептал заветные буквы… поднял руки… как птица – крылья, и взлетел!
До Кифы донесся многоголосый восторженный выдох, и он свирепо крякнул, двинулся к лоцману и звучно шлепнул его ладонью в лоб.
- Молчать.
Парень икнул и смолк, а Кифа усмехнулся и отправился на прежнее место. Он этих баек наслушался – досыта, а потому знал все варианты развития сюжета. Иуда, не будь дурак, тоже знал заветные буквы имени Бога, а потому тоже произнес их и полетел вослед. И никто не мог победить, пока пронырливый Иуда не додумался помочиться на Спасителя сверху. Понятно, что упали оба, - небо такой скверны в себе никогда не терпело. А затем было судилище, Спасителя привязали к столбам Ковчега и, в конце концов, повесили на стволе древовидной капусты.
Кифа вздохнул. Братья уже начали наводить порядок в Преданиях, стараясь по мере сил исключить эту бредятину. Кифа и сам – прямо сейчас – работал над некоторыми главами Ветхого Завета. Ну, и слова Христу подбирал – из тех, что без счета ходили в народе во времена кометы.
- Святой отец, - осторожно дернули его за рукав, - снимите с лоцмана морок… Мы же недослушали про Царицу Елену и Спасителя…
- Пошел вон, - отмахнулся Кифа и тут же понял, что видит что-то лишнее, что-то такое, чего быть не должно.
Он осторожно оглядел ставшие желтыми барашки на гребнях волн, отметил, что у неба какой-то странный цвет, поднял голову и оцепенел. Прямо над ним из-за туч выходила комета – точь-в-точь, как та, двадцать восемь лет назад, когда он впервые увидел Симона. По спине промчался ледяной шквал.
- Господи Боже…
А в следующий миг раздался протяжный хруст рвущегося днища, Кифу швырнуло вперед, а галера встала и перекосилась набок.
- Лоцман!.. твою… туда… оттуда… мать! Ты почему не предупредил?!
***
Амр отправил Зубайра в сторону засевшего у Лагуна византийского отряда, а сам с двумя сотнями человек двинулся в обход, горами и сразу же наткнулся на огромное стадо спрятанных от него коров.
- Чьи коровы? – первым делом спросил он перепуганных пастухов.
- Губернатора… ну, и городских немного есть.
Амр кивнул и жестом приказал забирать все. Он бы взял это стадо в любом случае, но следовало знать, началась война или нет. Судя по тому, как аккуратно его «вели», все ждали, когда он покусится на личное имущество Ираклия. Похоже, что именно это и должно было послужить сигналом для встречной атаки.
- А в городе войска есть?
Пастухи переглянулись, явно не зная, как лучше ответить.
- Ну? – с угрозой напомнил о себе Амр.
- Нет в Фаюме никаких войск, - взял ответственность на себя самый старший, - только Иоанн в засаде у Лагуна. Тебя, Амр, ждет.
Амр удивился.
- Ты знаешь, кто я?
- Про тебя все говорят, - нахмурился пастух, - ты, безрассудный, пророка божьего убить хотел…
Амр крякнул, поддал верблюду пятками и вдруг подумал об Аише, единственной, кто его поддержал. Он отправил к морю что-то около четырех тысяч голов, и очень хотел, чтобы хоть что-то перепало и ее людям. Одна беда, первые вернувшиеся перегонщики сказали, что до моря доходит от силы треть скота. Трава начала сохнуть, а источники – иссякать даже здесь, в краю вечного изобилия. Собственно, только Великий Нил и продолжал давать жизнь – невзирая ни на что.
- А зерно? - вывернул он голову в сторону оставшихся позади пастухов. – В Фаюме есть зерно?
Старший пастух помрачнел.
- Люди Ираклия вывезли почти все.
Амр замер. Он мог войти в Фаюм совершенно беспрепятственно. Единственный отряд, призванный защитить город, сидел в засаде у Лагуна, с другого края долины. Однако в отсутствие зерна захват Фаюма лишался всякого смысла.
«Пойти дальше?»
Он мог пойти и дальше, но где-то там начинались владения Ираклия, и заступить их означало начать войну. Большую войну.
«Вернуться?»
Он знал, что отправленного скота хватит ненадолго. Он понимал, что большую часть расхватают семьи вождей – так было всегда. А значит, не пройдет и двух месяцев, и пролив – единственное, чем рисковали курейшиты в подступающей войне, оборонять будет просто некому.
«И Аравия станет пустой…»
Амр ходил бок о бок со смертью всегда… сколько себя помнил. Он знал, что такое мор, убивающий все живое – от верблюдов до птенцов. Он часто видел полностью вырезанные селения – и свои, и чужие. Он постоянно убивал сам и совершенно не печалился тому, что рано или поздно убьют и его. Наверное, поэтому он хорошо представлял себе Аравию пустой – без дерзких и щедрых родичей Аиши, без деловитых соплеменников Сафии, без греков, армян и сирийцев и даже… без народа Абу Касима.
Амр не представлял Аравию без одного – без наследия последнего Пророка. Да, о Едином знали многие – армяне и греки, сирийцы и евреи, все люди Книги. Но было и то, что было доверено сказать о Нем только Мухаммаду. И кто, как не Амр знал: в тот миг, когда умрет последний мусульманин, умрет вместе с ним и живое слово Пророка.
- О, Аллах, - вопросительно глянул он в небо, - я не знаю, что делать.
И в следующее мгновение Амр понял, что солнца уже два.
Он тряхнул головой, протер глаза, оглядел мигом ставшие оранжевыми горы и снова посмотрел вверх. Одно солнце было хвостатым – таким же, как в тот год, когда он впервые услышал о Мухаммаде.
- Идем на Фаюм, - хрипло скомандовал он задравшим головы, изумленно открывшим рты всадникам. – А там Аллах путь укажет.
**
Когда Симон ворвался в гавань Кархедона, его тягловая четверка была уже на последнем издыхании. Он спрыгнул и стремительно двинулся вдоль хватающихся за сердца купцов.
- Спасибо, что подвез, держи, - шел он от брата к брату и каждому совал в ладонь по крупной серебряной монете.
- Что это? – поднял разбегающиеся глаза старший из братьев.
- Каждая услуга должна быть оплачена, - благодарно улыбнулся Симон, - а вы отлично поработали.
Расплатившись, он бросился вниз, в порт. Симон прекрасно запомнил написанный им на папирусной четвертушке адрес Елены, однако сначала следовало попасть в Александрию. Вот только причалы – все до единого – были пусты. Опытные капитаны, едва увидев комету, сразу вышли в море – подальше от слишком опасных во время катаклизмов берегов. И лишь у самого последнего причала стояла одинокая, определенно неисправная галера.
- Что стряслось? – подбежал он к сгрудившимся у галеры тревожно поглядывающим на оранжевое небо пассажирам.
- На затонувшее судно напоролись, - мрачно отозвался один, - лоцман, щенок неопытный, торчащую мачту проглядел…
- Это не я виноват! – с отчаянием возразил стоящий здесь же лоцман, действительно слишком уж молодой, - это все святой отец…
Симон хмыкнул, пробился сквозь толпу поближе к судну, с облегчением отметил, что ремонта здесь осталось немного, и вдруг почуял что-то знакомое. Поднял глаза, оглядел толпу и почти сразу увидел Кифу. Главный оппонент смотрел прямо на него, и в глазах его чуть-чуть просвечивало старательно спрятанное отчаяние.
- В Александрию? – скорее утвердил, чем спросил Симон.
- Ты тоже, - поджал губы Кифа.
Они оба понимали, что оппонент бросил Вселенский Собор вовсе не из-за минутного каприза.
«Нет, - сразу отверг самую худшую из версий Симон, - Кифа не знает о Елене ничего. Но что он тогда здесь делает?»
Он стремительно перебрал все возможные варианты и сразу же признал: не подходит ни один. Кифа не имел права бросить Собор в столь важный, действительно переломный момент. За подобное самовольство Церковь лишает своих чад всего и сразу.
«Значит, епископ Римский разрешил…»
Симон еще раз мысленно просмотрел все, что знает о сложных отношениях внутри Церкви, и вдруг вспомнил ночную беседу с Ираклием.
«Войска курейшитов пересекли пролив…» - сказал император.
- Что, Кифа, - усмехнулся Симон, - боишься, что ваши купцы к переделу южного пирога не поспеют?
Он сказал это очень образно и расплывчато, а главное, наудачу, но зрачки его вечного оппонента расширились и тут же – на миг, не более – скакнули в сторону.
- Ладно, можешь не отвечать, - разрешил Симон.
Он лучше других знал, что Кифа обязан соврать, а правду он и так уже знал.
***
Когда Амр с его двумя сотнями всадников, входил в Фаюм, на улицы высыпали все – от мала до велика. Вот только Амр, главная, казалось бы, угроза, не интересовал никого, - все смотрели в небо. Он и сам нет-нет, да и поглядывал на медленно, но верно растущую в размерах комету. Амр прекрасно помнил, как тогда, двадцать восемь лет назад это кончилось жутким ударом, сбросившим его селение – вместе с домами, людьми и скотиной – шагов на четыреста вниз по склону холма.
Амр покачал головой. Странным образом, в момент удара почти никто не пострадал, но вот земля… однажды сдвинувшись, она уже не останавливалась, и стены домов покрыли трещины, источники четырежды меняли место выхода на поверхность, и, в конце концов, племя отселилось на другую сторону ущелья. Ждать и бояться новых подвижек земли оказалось невыносимым.
- Аравитяне! Смотрите, это аравитяне!
Амр подобрался. Здесь, на главной улице города они бросались в глаза куда как больше, чем комета над головой.
- Куда? – заступил дорогу Амру крупный пожилой грек, явно из бывших солдат.
- К губернатору.
- Ты ведь – Амр? – прищурился грек.
Амр кивнул.
Грек на мгновение задумался, а затем развел руками и отошел в сторону. Война так и не была никем объявлена, и решить, надо ли, рискуя собой, останавливать это шествие, было непросто. И лишь у центральной площади подоспевшие ополченцы вежливо, но непреклонно отсекли от Амра большую часть людей, оставив ему, как сопровождение, около трех десятков.
- Ты не царской крови, - бесцеремонно объяснили ему, - хватит с тебя и этих.
Амр лишь рассмеялся; на месте ополченцев он бы не пропустил к первому лицу столь богатого города и этих тридцати. А едва Амр встретился с вышедшим ему навстречу губернатором глазами, как ему стало ясно: его не просто ждали, империя учла все – до деталей.
- Ну, что Фаюм сейчас пуст, ты, я думаю, знаешь, - внимательно посмотрел ему в глаза губернатор, едва они присели на подушки.
Амр молча кивнул.
- Но твоим людям нужна еда… много еды. И ты пришел, чтобы ее взять…
Амр молчал. Это было так.
- Тогда тебе придется заступить за Ираклиевы столбы, - сухо констатировал губернатор.
- А Ираклий начнет войну… - так же сухо констатировал Амр.
Губернатор уклончиво повел головой.
- Император имеет на это право. Око за око… вы, последователи Абу Касима, тоже – люди Книги. Вы должны считаться с законами.
Амр поджал губы и покачал головой.
- Но ведь законы нарушаю только я. Если Ираклий убьет одного меня, его чести воина ничего не будет угрожать. Зачем же еще и война?
Губернатор ядовито улыбнулся.
- Ты мне еще про письмо Хакима сказочку расскажи. То самое, в котором он тебе как бы запрещает входить в Египет…
Амр молчал. Он уже получил это письмо, и должен был получить еще и еще. Более того, похожие письма, в котором Али и Хаким, Умар а, возможно, и Муавайя отрекаются от Амра и его похода, должны были получить все значимые люди империи. И он уже видел: придавать этим письмам значения здесь не станут.
- Ты прошел фаюмским каналом? Через людей Иоанна? – вдруг поинтересовался губернатор.
- Нет, - мотнул головой Амр, - в обход, предгорьями. Твоих коров уже забрал.
Губернатор помрачнел.
- Это беззаконие.
- Верно, - согласился Амр. – Но с голоду ни ты, ни твоя семья не умрут.
Губернатор заиграл желваками.
- Как были вы, аравитяне, бандитами, так и остались, - ненавидяще выдохнул он. – И правильно, что вам зерна не дают. Скорее бы вы передохли…
Амр вскочил с подушек и, уже слыша, как встрепенулась позади губернаторская охрана, выхватил саблю из ножен.
- Т-ты…
- А ты не много на себя берешь, губернатор?
Амр замер и медленно обернулся. У входа стоял пожилой грек – большой, грузный и, судя по одежде, очень, очень богатый.
- Садись, Амр, - по-свойски махнул рукой грек, - нам с тобой предстоит о-очень долгий разговор.
***
Когда Ираклий прибыл в Кархедон, все, кто мог ходить, высыпали на улицы и теперь стояли, задрав оранжевые лица вверх… церкви были забиты битком, а вот купеческая гавань опустела.
- Да, я видел Симона, - отрапортовал вызванный к императору начальник стражи, - на последнюю галеру успел, с час назад.
А едва Ираклий отпустил офицера, к нему прорвались четыре брата-купца, еще вчера подходивших выразить преданность.
- Умоляем о правосудии, император, - начал старший, с совершенно загнанными глазами.
- Так быстро? – удивился Ираклий.
Он рассчитывал, что хотя бы неделю братья продержатся сами, без помощи войск.
- Это быдло не желает…
- Стоп! – поднял руку Ираклий. – Эти люди – моя родня. Будь осторожен со словами. У нас можно и язык – за оскорбление – потерять.
Братья переглянулись, а Ираклий встал с резного стула и прошелся по залу. То же самое происходило везде, где новые аристократы пытались принудить вчерашних вольных варваров к абсолютному повиновению. И что хуже всего, начался раскол Кархедонской Церкви: те из священников, что понимали, что лично им епархий все равно не получить, примыкали к восстающим крестьянам-агонистикам*.

*Агонистики – борцы.

Что ни день, он получал все новые известия о сожженных долговых расписках, изгнанных господах и главном – самовольно захваченных прудах, озерах и каналах. Вода в Ифрикайе стремительно иссякала – год за годом, а привычные отношения меж крестьянами и теми, кто сдает земли в аренду, необратимо ломались.
Император повернулся к замершим купцам.
- Вы, думаю, знаете, что прямо сейчас в Кархедоне проходит Четвертый Собор Церкви Христовой…
Те переглянулись и неуверенно закивали.
- Слышали…
Ираклий удовлетворенно кивнул и прошелся перед ними.
- Если Церковь сочтет, что закрепление крестьян за господами не противоречит слову Спасителя, я пришлю солдат в каждое восставшее селение, но до тех пор… справляйтесь сами.
- Мы не можем… - начал старший.
Ираклий упреждающе поднял руку.
- Поговорите со старейшинами. Их слово можно купить, а люди их слушают. Пока.
- Платить крестьянину за его слово? – скривился один из купцов.
Ираклий усмехнулся.
- Хочу спросить… на вас еще не ездили?
Братья густо покраснели – совершенно одинаково – и – так же одинаково – опустили головы.
Император усмехнулся.
- Кархедон – это особая провинция, - не без удовольствия проговорил он, - здесь люди еще помнят другие времена. Я сам из этих времен.
Он знал, что все проходит. Он сам делал все возможное, чтобы истребить память о том, что когда-то правила в Ифрикайе были иными. И все-таки он гордился прошлым своей страны. Купцы завздыхали, видя, что аудиенция закончена, раскланялись, не поворачиваясь к императору задом, вышли, и вот тогда появился Пирр.
- Кифы на Соборе нет, - удовлетворенно доложил он. – Его вообще нет в Кархедоне!
Ираклий обмер; это была опасная новость. Но Пирр принял его молчание с воодушевлением.
- Так что теперь никто твоему «Экстезису» не помешает. Этот Собор – твой! Ты понимаешь?!
- Подожди… - без сил опустился на резной стул император. – Дай подумать.
Он знал, что Кифа, главная ударная сила Генуи и Венеции, мог покинуть Собор лишь по разрешению Северина. И это означало, что за морем уже знают о начале войны. И, хуже того, они к этой войне как-то готовятся.
- Забудь о Соборе, - тихо проговорил он Пирру. – Откладывается Собор.
- Кем? – опешил Патриарх.
Ираклий потер мгновенно взмокшее лицо.
- Жизнью, Пирр. Самой жизнью.
***
Симон понимал, что начало войны лишь поднимает ставки. Теперь жизнь Елены не просто висела на волоске, она почти ничего не весила. Или наоборот – решала все. Почти, как тогда, при Иоанне Крестителе.
Нет, сама идея о Матери Мира возникла еще до Иоанна, во времена Париса. Наивный мальчишка искренне полагал, что ему позволят обладать подобным сокровищем, как своим. Понятно, что ту, самую первую Елену нашли и убили – уже в Египте. Симон даже не был уверен, что она была настоящей Еленой – женщиной-Луной, способной осветить собой весь мир так же, как освещает его единое для всех ночное светило. Но владыки множества египетских эмпорий тогда крепко перепугались, и война вышла затяжная и кровавая. И понятно, что Иоанн горький опыт Париса учел.
Секретность была абсолютной; явление Елены миру должно было произойти внезапно и всесокрушающе. Но Иоанн – первый из первых и лучший из лучших – сам и сказал кому-то из сановников, что Ирод, взяв царственную Иродиаду за себя, напрасно думает стать величайшим, ибо уже появилась Та, которой даже сама Иродиада будет прислуживать, как своей госпоже.
Спустя сутки Иоанн уже сидел в темнице, а вскоре его голова была торжественно поднесена Иродиаде. И мало кто знал, что еще до того, как Иоанну – после жутких пыток – отсекли голову, перепуганной женщине поднесли куда как более ценный подарок – отделенную голову Царицы Цариц. И все пришлось начинать заново – уже другим людям.
В новом заговоре состояло достаточно много самых разных людей – все изнутри Церкви. Собственно, лишь благодаря Церкви, а точнее, благодаря древней традиции откупаться первенцем от Бога, Елену и удалось выпестовать. Каждый первенец от каждой семьи шел по духовной линии, и если дети крестьян тихо и заслуженно переходили в разряд монастырских рабов, то принцев и принцесс ждала совсем иная участь.
Большая часть высокородных монахов, по сути, была заложниками – гарантией, что царь не взбрыкнет и не надумает совать загребущие руки в церковную казну, а своих фаворитов – на патриарший престол. И напротив, царь мог быть уверен, что патриархом никогда не станет человек недостаточно родовитый и в силу этого недостаточно авторитетный. Но всю эту публику можно было использовать и по-другому.
Симон затруднился бы сказать, кому из Патриархов эта мысль пришла впервые, - скорее, всего, она жила всегда, но однажды заточенным в монастырях высочайшим заложникам перестали удалять ядра и разрешили брак, естественно, тайный. Да, это был риск, - за такое Фока снял бы кожу без малейших колебаний, - но в конце концов в руках Церкви оказалась небольшая группа монахинь и монахов, несущих в себе высочайшее семя во всей Ойкумене. И более того, каждый был старшим над своей группой царских родов.
Браки освящали сами Патриархи, документы были исчерпывающие, так что любой из них мог по праву претендовать на свою часть заселенной вселенной – Палестину или Аравию, Абиссинию или Армению, Сирию или Египет. А едва их начали объединять в одно целое, грянула большая война.
Понятно, что элиту всей Ойкумены пришлось прятать – сначала от солдат врага, затем от собственных мятежников, а при Фоке – даже от Патриархов. Симон не застал этого времени; когда его допустили в этот круг, дело было сделано, и он увидел обаятельную четырнадцатилетнюю девочку, в которой сошлось все – до последней кровинки. Кошмар для любого признающего силу родства императора.
Все было продумано так тщательно и исполнено так непреклонно, что Царицу Цариц признали бы даже варвары, - для большинства из них она была бабушкой с десятью-пятнадцатью приставками «пра» в начале. Она была Матерью Мира. И она была в руках небольшой группы понимающих, чем рискуют, человек. Симон в этой группе стал вторым от начала. Не сразу, но стал.
***
То, что этот внезапно объявившийся огромный грек, кто-то очень важный, Амр увидел сразу – по испугу в глазах губернатора.
- Меня звать Менас, - представился грек и вольготно разлегся на подушках, - не слышал?
- Нет, - признал Амр, - но Хаким тебя, наверное, знает.
Менас усмехнулся.
- Ну… Хаким – не тот человек, чтобы я гордился своим с ним знакомством… но я пришел говорить не о Хакиме. Я пришел говорить о тебе.
Амр удивился, тут же отметил скользнувшую по щеке губернатора капельку пота и удивился еще больше. Он давно уже не видел, чтобы человек чего-нибудь так боялся.
- Скажи… Менас, а ты кто?
- Купец.
- Просто купец?
- Уважаемый купец. Очень уважаемый.
Амр оцепенел. Он уже чувствовал, как что-то там, Наверху, повернулось.
- Тогда продай нам зерно, Менас, - дрогнувшим голосом произнес он, - просто продай нам зерно. Хаким купит. Все. А я… я больше ничего не хочу. Я сразу же поверну назад…
Менас вздохнул и сдвинул брови – чуть-чуть.
- У меня сейчас нет зерна, Амр.
- А у кого есть? – глотнул Амр.
- Ни у кого нет, - покачал головой купец. – Все зерно Египта на имперских складах. Ираклий собрал у себя все.
Амр замер. Он ничего не понимал.
- А чем вы тогда торгуете? Разве бывает купец без товара?
Губернатор заерзал.
- Менас, держи язык за зубами.
- Помолчи, - отмахнулся купец. – Ты ничем не рискуешь, а у меня зерно уже горит.
- Стоп! – тут же вскинулся Амр. – Ты же сказал, у тебя нет зерна!
Купец поджал губы и покраснел.
- У меня очень много зерна, Амр – на бумаге. В императорских расписках. Но само зерно всех купцов империи у Ираклия. В хранилищах. И он его нам не выдаст до тех пор, пока жив хотя бы один курейшит.
Амр яростно скрипнул зубами, и вдруг его осенила какая-то смутная догадка.
- Постой… я правильно понял, что Ираклий придерживает ваше зерно у себя вопреки вашей воле?!
Менас кивнул.
- Именно так.
- Но ведь это незаконно…
Менас промолчал, но Амр уже понимал, как многое это меняет.
- А если я вытащу ваш товар из хранилища, - подался он всем телом вперед, к Менасу, - ты отправишь свою долю зерна в Аравию? Но только свою личную долю, законную, - так, чтобы войны не случилось!
- За этим я сюда и пришел, - внимательно глядя ему в глаза, произнес грек.
***

11 комментариев:

  1. Глубокоуважаемый вагоноуважатый,с почтительным уважением слежу за Вашим,если так можно выразится,историческим ростом.Почитаю своим долгом отметится,что из всего в прочем обилия "Ново-исторической" братии Ваши скажем исследовательские расследования отстоят ближе всех к моей,как бы позиции...К делу.С интересом знакомлюсь с вашей серией "Кортес"...Отсюда рождается вопрос,имя Родриго чисто случайно не имеет ли отношения к Алехандро VI му?..Дело в том,что в качестве заметки на полях у меня есть кое какие мысли.Имя Боджиа или Борха и БАРКА, одно и тоже слово .Выше означенные Папа и сын имеют прелюбопытные кореляции,например начнем с того,что;- Обе семьи навели на "Рим" изрядного шороху...Далее,семейтво Барка из "Карфогена",а семейство Борха из так сказать "Нового Карфагена"...Далее,Родриго Борджиа не зря называли Мавром...Далее,Если посмотреть с "друой стороны",пара Гай Марий-Джулио Чезаре.Гай Марий становился консулом ШЕСТЬ раз,а папа Александр ШЕСТОЙ...Папа Александр сделал воинственного, алчущего ВОИНСКОЙ славы Юлио кардиналам,а Гай Марий перекрыл путь к воинской славе Цезаря ПОНТИФИКАТОМ...По поводу мавров.Нам говорят,что Чезаре в связи с "обезображенным пороками лицом" носил ЧЕРНУЮ МАСКУ...Далее,я "почемуто" убежден,что изчезнувшие с "исторической арены" Борджиа возникают дальше под именем Боргезе...Далее, я также думаю,что Борха-Боргезе по ряду улик имеют прямое отношение к "Российской истории",как и "Антонио Филарете"...Марий ТРЕТИЙ основатель "Рима"...Лемит! Продолжение сл.

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Уважаемый автор!

      Приобрёл на Е5 Вашу книгу. Поупаю ещё один экземпляр. Таким образом, у меня будет 1/2000 всего тиража "Истории больше нет".
      Передайте от меня при случае Александру Гринину величайшую благодарность за то, что он своими фильмами познакомил меня с Вашими трудами.

      С уважением, Игорь Робертович.

      Удалить
    2. Да, Александр Гринин сделал большое дело. Непременно передам, Игорь Робертович. Спасибо!

      Удалить
  2. Андрей, ваши исторические изыскания весьма интересны. Нахожу в них много из того, к чему пришла сама. И это радует. Сейчас нахожусь под впечатлением ваших книг, перечитываю, готовлю комментарии с чем не согласна.
    Роман тоже написан неплохо (осилила только начало). Но на мой взгляд, резкое жестокое начало в стиле современной писанины слишком бьет читателя. Нет входа в мир, созданный вами. И это напрягает. К тому же, (опять таки на мой взгляд и не в обиду) не стоит увлекаться спец. словами, историческими терминами. Это тоже утяжеляет чтение, не дает почувствовать дыхание героев.
    Впрочем, вам виднее.

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Согласен :)
      Я, скорее, ревизор, чем писатель :)
      Спасибо!

      Удалить
  3. Главное без обид, каждый пишет как он слышит...

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Когда что-то важное надежно оказалось в прошлом, человек обычно разрешает себе посмотреть правде в глаза. У меня оказалось в прошлом :)

      Удалить